Февраль кончался распутицей.

Это была украинская распутица сорок четвёртого года, та самая, о которой потом в книгах писали как о «грязи, которая выиграла войну за немцев». На самом деле — грязь выиграла за всех. Мы тоже — буксовали в ней одинаково. Танки тонули по башню, грузовики становились без надежды. Кавалеристы и пехота — шли пешком, по колено в чёрной густой жиже.

В штабе у Конева — это всё видно было — как замедление стрелок на карте. Дивизии вместо двадцати километров в сутки делали по три-пять. Это было — обычно для распутицы, но Конев не любил замедление.

— Калюжный.

— Да, товарищ генерал армии.

— Какие у нас потери от грязи?

— В технике — нечем мерить. Не «потери», но — застряло около двадцати процентов транспорта.

— Это много.

— Это много.

— Ларин.

— Да.

— Ваше мнение?

Я думал.

— Конев. Грязь — естественная пауза. Мы не можем её перехитрить. Но — мы можем подготовиться к её концу. Грязь высохнет к началу апреля. У нас — март и половина апреля на подготовку. Если за это время — переоснастим, перегруппируемся, накопим горючее — потом ударим, и Манштейн не успеет.

— Это — план Ватутина, кстати. Он мне писал на прошлой неделе.

— Тогда — у вас с Ватутиным — одна голова.

— Голов — две, мысль — одна. Это бывает у работающих рядом.

Я кивнул.

Конев — впервые за весь день — улыбнулся коротко. Это значило — настроение у него относительно ровное. Корсунь-Шевченковский два месяца назад выгорел успешно, январский Корсунь — оперативная победа фронта в его жизни. Конев был — на крыле.

— Ларин.

— Да.

— Сегодня — телеграмма от Шмыгалёва. Через сутки.

— Да.

— Шукшин — слёг.

Я смотрел на него.

— Слёг — в каком смысле?

— Тиф.

Я молчал.

— Сейчас — в санбате. В тяжёлом состоянии. Шмыгалёв пишет — «может не выздороветь».

Я кивнул.

— Конев.

— Да.

— Я бы хотел — съездить.

— Знаю. Я и сам — собирался предложить.

— Когда?

— Завтра. Я отпускаю — на трое суток.

— Спасибо.

— Не за что.

Конев помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Тиф — не быстро. Если не повезёт — три-четыре недели. Если — повезёт — месяц с выздоровлением. Не знаем.

— Знаю.

— Хорошего — мало.

— Знаю.

Я вышел.

В коридоре — Огурцов. У окна, как всегда.

— Серёж.

— Я.

— Шукшин.

— Откуда знаешь?

— Зыкин сказал. Только что.

— Едем завтра.

— Знаю.

— На трое суток.

— Шукшин в санбате?

— В санбате.

— Я с тобой пойду.

— Иди.

К Шмыгалёву мы прибыли через сутки.

Дивизия стояла под Уманью — украинский районный центр, который мы освободили десятого марта. Распутица здесь была — особенно сильной. Чернозём, размокший на полметра, превращал любую дорогу в линию борьбы.

Шмыгалёв вышел встречать сам — я не ожидал. Генерал-лейтенант, командующий армией (его повысили в декабре), не должен был выходить встречать подполковника. Но Шмыгалёв вышел.

— Ларин.

— Шмыгалёв.

Мы пожали руки. Шмыгалёв — постарел. За полгода — заметно постарел.

— Как Шукшин?

— Жив. Температура держится сорок. Дышит тяжело, в полусознании. Врач говорит — «или сегодня-завтра кризис, или ещё неделя, потом конец».

— То есть — неопределённо.

— Неопределённо.

— Я могу — к нему?

— Можешь. Я туда тоже захожу — каждый день.

— Сейчас?

— Сейчас.

Мы пошли. Огурцов — с нами.

Санбат — большая изба на окраине деревни. Внутри — десять коек, на восьми — больные. Шукшин — в углу, на отдельной койке, отгорожен ширмой (тиф заразен). Перед ширмой — табурет для тех, кто заходит, но не подходит близко.

Я сел на табурет. Огурцов — рядом, на скамье. Шмыгалёв — у двери, не сел.

Шукшин дышал — коротко, неглубоко. Лицо — жёлтое, ввалившиеся щёки. Глаза закрыты. Под одеялом — он казался — меньше, чем я его помнил.

— Полковник Шукшин.

Не ответил.

— Это — Ларин. Подполковник Ларин. Приехал — увидеть вас.

Шукшин шевельнул веками. Едва-едва. Глаз не открыл.

— Я слышу, — сказал он. Голос — тихий, как будто издалека.

— Хорошо.

— Подполковник Ларин.

— Да.

— Я рад.

— Я тоже.

Помолчали. Шукшин — собирался с силами для каждой фразы.

— Подполковник.

— Да.

— Я — может, не выйду.

— Знаю.

— Если — не выйду.

— Слушаю.

— Я в декабре сорок второго — взял у вас тетрадь в руки. Помните?

— Помню.

— Сорок одно имя было.

— Сейчас — около трёхсот.

— Я думал — об этом часто.

— О чём?

— О том, что вы их — помните. Каждого. Это — редко.

Я молчал.

— Я тоже — стараюсь помнить. У меня — свой блокнот. У командиров штаба свои тетради. У всех, кто видит — свои.

— Знаю.

— Но вы — первый, кого я видел, кто это — записывает руками. Не считает «потери», а — записывает имена.

— Это — мой принцип.

— Это — правильный принцип.

Шукшин закашлялся. Тихо, но — больно — было слышно.

— Подполковник.

— Да.

— Если умру — у меня в кармане шинели — записная книжка. Возьмите. Там — мои имена. С июня сорок первого.

— Возьму.

— И — занесите в свою тетрадь.

— Занесу.

— Чтобы — они не пропали.

— Чтобы не пропали.

Шукшин закрыл глаза. Снова — тяжело.

— Подполковник.

— Да.

— Я — устал.

— Отдыхайте.

— Подождите минуту.

— Жду.

Он лежал, дышал. Я ждал.

— Подполковник.

— Да.

— Я хочу — сказать одну вещь.

— Слушаю.

— Я в декабре сорок второго первый раз — увидел вас. Я тогда подумал — «этот человек — больше, чем выглядит». Я никогда — не спросил, в каком смысле. Я и не спрашиваю.

— Знаю.

— Я просто — рад был — что вы — у нас были.

— Шукшин.

— Да.

— Я тоже — был рад.

— Спасибо.

— Не за что.

Шукшин помолчал.

— Подполковник.

— Да.

— У моей жены — адрес. В Москве. В шинели, в нагрудном кармане. Сообщите ей. Если — что.

— Сообщу.

— Скажите — спокойно ушёл.

— Скажу.

— Хорошо.

Он закрыл глаза. Снова — задремал, но не во сне, а — в полузабытьи.

Я сидел минуту. Потом — тихо встал.

— Шукшин.

Он не ответил.

Я подошёл к двери. Огурцов и Шмыгалёв вышли первыми. Я — за ними.

В коридоре — у дверей санбата — Шмыгалёв сказал:

— Ларин.

— Да.

— Я последние десять минут — почти не дышал.

— Знаю.

— Шукшин — много слов потратил. Это для него — много.

— Знаю.

— Это значит — он понимал, что — последние.

— Видимо, да.

— Подполковник.

— Да.

— Шукшин был — мой самый близкий человек в дивизии. Я — не знаю, как буду без него.

— Знаю.

— Прости, что говорю — тебе.

— Не за что.

Я положил руку Шмыгалёву на плечо. Это было — редко. Я редко позволял себе такие жесты. Но — сейчас нужно.

— Шмыгалёв.

— Да.

— Я тебе — на этой неделе ещё телеграфирую.

— Хорошо.

— А Дёмин — где?

— На севере. Сорок седьмая армия, тоже на западном направлении.

— Здоровый?

— Здоровый.

— Хорошо.

— Корнилов — в строю?

— В строю.

— Тарасов?

— Тарасов — у Дёмина в полку. Перевели его в декабре. Дёмин его попросил.

— Хорошо.

— Гаранин — в звании генерал-майор. Командир дивизии. Не моей — соседней, та же армия.

— Все живы.

— Все живы. Кроме Кулика, Безуглова и — может быть — Шукшина.

— Может быть.

Шукшин умер в ту же ночь.

Шмыгалёв пришёл к нам в наш барак в пять утра. Я не спал — лежал, ждал. Огурцов спал, но проснулся, когда вошёл Шмыгалёв.

— Ларин.

— Знаю.

— Без слов.

— Без слов.

Шмыгалёв сел на край моей койки.

— В три ночи.

— Знаю — кризис всегда между двумя и четырьмя.

— Это — обычно?

— Обычно.

— Я был у него.

— Сам?

— Сам. Не отходил с вечера.

— Хорошо, что был.

— Он — в последний час — был в сознании.

— Что сказал?

Шмыгалёв подумал.

— Сказал — «передайте Ларину, что в записной книжке — двести девятнадцать имён».

Я смотрел на него.

— Это — последние слова Шукшина?

— Не последние. Последние — он сказал жене в голове, кажется. Беззвучно. Губы шевелились, но звука не было.

— А — «передайте Ларину» — было звуком?

— Было звуком.

Я кивнул.

— Тогда — это последняя его служебная фраза.

— Видимо.

Шмыгалёв снял с пальца своего обручальное кольцо. Не своё — Шукшина. Видимо, передавали из руки в руку перед отправкой жене.

— Ларин. Жене Шукшина — лично сообщишь?

— Лично. У меня будет — повод в Москву в этом году.

— Какой?

— Не знаю ещё. Но — будет.

— Хорошо. Это — кольцо. Потом ей передашь.

Я взял кольцо. Положил в нагрудный карман — рядом с уже своей записной книжкой.

— Шмыгалёв.

— Да.

— Я завтра увезу записную книжку Шукшина.

— Возьми.

— И — про похороны — когда?

— Послезавтра. Здесь же, рядом, на сельском кладбище.

— Я буду.

— Хорошо.

На похоронах было — около тридцати человек.

Шмыгалёв, его новый начальник штаба — полковник Силантьев, который недавно занял место Шукшина (я его впервые увидел; молодой, в звании год), несколько комполка. Я — с Огурцовым. Дёмин — приехал из своей дивизии (он сумел вырваться через своё командование, это была — четырёх часов в одну сторону). Тарасов — приехал с Дёминым.

Когда я увидел Дёмина — мы обнялись. Не как Бережной в июне — а как два старых друга, видевших друг друга через много дорог.

— Дёмин.

— Серёж.

— Спасибо, что доехал.

— Не за что.

— Полковник.

— Полковник. С декабря.

— Знаю.

Тарасов стоял рядом — тоже в полковничьих погонах, я не сразу заметил.

— Тарасов.

— Подполковник.

— Полковник. С января.

— Сегодня — впервые узнал.

— Я не телеграфировал. Не хотел отвлекать.

— Хорошо. Поздравляю.

— Спасибо.

— Не за что.

Я смотрел на двоих своих — теперь оба полковники, оба командиры полков. С июня сорок первого Дёмин — рядовой, потом сержант. С июля сорок второго Тарасов — лейтенант, ранили под Петрово, дальше — рос. Сейчас — оба на одном уровне со мной по званию.

Это было — то, ради чего я выбрал поле в Москве в апреле сорок третьего.

Они стояли — рядом. И — это было — главное.

Похороны — короткие, по-фронтовому. Гроб опустили в землю. Сельский батюшка — старичок, выживший немецкую оккупацию, — прочитал краткое отпевание. Шмыгалёв сказал три фразы:

— Полковник Шукшин Иван Васильевич. Сорок шесть лет. С нами с финской. Спасибо тебе за всё.

Все молчали. Потом — троекратный залп из автоматов. Дань уважения.

Я подошёл к могиле. Положил горсть земли. Закрыл глаза на секунду.

Внутри сказал — себе:

«Шукшин. Тридцатый ближний. Завожу новую страницу для тебя — твоя и моя тетрадь, начиная отсюда. Прости, что не успел больше. Ты дал — много. Спасибо.»

Открыл глаза. Отошёл.

Огурцов был — рядом. Положил руку мне на плечо. На секунду. Потом — снял.

— Сёма.

— Я.

— Тридцатый.

— Тридцатый.

Дёмин подошёл с другой стороны.

— Серёж.

— Дёмин.

— Ты — выглядишь — усталым.

— Знаю.

— Не сильно — но видно.

— У меня сейчас — другая работа. Меньше физически, но — голова.

— Знаю. По телеграммам.

— Ты получаешь мои телеграммы?

— Иногда. Я — Шмыгалёву пишу про тебя, иногда. Он отвечает.

— Не знал.

— Я не докладывал. Просто — мы держим связь.

Я кивнул.

— Дёмин.

— Да.

— Ты — в первой линии?

— В первой. Полк моего фронта — на острие.

— Береги себя.

— Берегу.

— Не «берегу» — серьёзно.

— Я серьёзно.

— Хорошо.

Помолчали. Дёмин — посмотрел на Тарасова.

— Тарасов.

— Да.

— Скажи Ларину — то, о чём мы говорили в машине.

Тарасов помолчал.

— Серёж.

— Да.

— Мы с Дёминым — рассчитываем на тебя — после войны.

— В каком смысле?

— В том, что — после войны мы трое — соберёмся. У кого-нибудь. У тебя или у Дёмина или у меня. Куда позовут.

Я смотрел на них.

— Тарасов.

— Да.

— Я — пока не знаю, что я буду делать после войны.

— Я знаю. Ты не знаешь. Но — мы — будем тебе писать. И ждать.

— Я тоже буду.

— Тогда — договорились.

— Договорились.

Дёмин кивнул. Тарасов кивнул.

Мы стояли — трое, у могилы Шукшина. Огурцов — рядом, чуть в стороне, как всегда.

— Серёж.

— Да.

— Тогда — мы поедем.

— Когда?

— Сейчас. У меня — обратно четыре часа на машине. И — операция через неделю.

— Какая операция?

— Не могу — служебно. Скоро узнаешь.

— Знаю — что не можешь.

— Серёж.

— Да.

— До встречи.

— До встречи.

Мы обнялись — все трое. И — Огурцов рядом. Я пригласил его жестом. Огурцов — подошёл. Обнялись вчетвером, кратко.

— Дёмин.

— Да.

— Ты — Огурцову — попрощайся.

Дёмин обнял Огурцова отдельно.

— Сёма.

— Дёмин.

— Береги себя.

— Берегу. И тебя — берегу через ему. Серёжа держит тебя в голове постоянно.

— Знаю.

— И — Тарасова.

— Знаю.

— Тогда — счастливо.

— Счастливо.

Они уехали. Машина — старая полуторка, прыгающая по грязи. Я смотрел вслед.

— Сёма.

— Да.

— Они оба — в первой линии.

— Знаю.

— Это — может быть.

— Может быть.

— Я не спрашиваю — что будет.

— Не спрашивай.

— Не буду.

Из Шмыгалёвской дивизии мы выехали днём.

В машине — я молчал. Огурцов — тоже. Игнатов — за рулём, как всегда.

К вечеру мы выехали на главную дорогу. До Дарницы — ещё пять часов. Дорога — расквашенная, но проезжая. Игнатов вёл осторожно — не торопил.

— Серёж.

— Да.

— Я открою.

— Что?

Огурцов достал из вещмешка записную книжку Шукшина. Маленькая, в коленкоре. Раскрыл.

— Двести девятнадцать имён.

— Шукшин не врал.

— Не врал.

— Прочти — последние.

Огурцов прочитал. Последняя запись — десятое марта сорок четвёртого, через пару дней после того, как Шукшин лёг. Это был — обычный рядовой из неизвестного мне батальона. Рядом — пометка «при освобождении Умани».

— Сёма.

— Да.

— Шукшин — до последнего записывал.

— До последнего.

— Это — наш стиль.

— Наш стиль.

— Это, видимо, — я научил Шукшина.

— Не научил. Он — сам пришёл.

— Откуда знаешь?

— Видел в декабре сорок второго. Когда он у тебя в кабинете в Бекетовке листал тетрадь. Я тогда подумал — он не из тех, кто впервые видит. Он — узнавал.

Я кивнул.

— Тогда — мы оба пришли к этому, не зная — друг друга.

— Это — и есть метод.

— Это и есть метод.

Огурцов закрыл книжку. Положил мне в нагрудный карман — рядом с обручальным кольцом Шукшина.

— Серёж.

— Да.

— Сегодня — много за один день.

— Много.

— Знаешь — что главное?

— Что?

— Главное — что Шукшин — спокойно ушёл. У него — было всё.

— Что — всё?

— Жена в Москве. Близкий командир рядом — Шмыгалёв. Тетрадь — двести девятнадцать имён. И — тот, кому он мог передать тетрадь. Это — ты.

— Это — много.

— Это — всё.

— Это всё.

Я смотрел в окно. Дорога — серая, мокрая. По обочинам — поля, всё под чёрной грязью, в которой уже пробивалась трава. Март переходил в апрель.

— Сёма.

— Да.

— Я в Кубышево — когда позовёшь — приеду.

— Знаю.

— У меня в голове — твой адрес.

— Я не давал тебе адрес.

— У Зыкина есть. Я попрошу.

— Хорошо.

Огурцов помолчал.

— Серёж.

— Да.

— Я тебе — что-то скажу.

— Слушаю.

— Мы — в этой работе — стали как братья. Я в Кубышево — это сказал в декабре, после Большой Луки. Сейчас — повторяю. Для подтверждения.

— Сёма.

— Я.

— Я не повторял с декабря.

— Знаю.

— Подтверждаю.

— Хорошо.

Помолчали.

— Сёма.

— Да.

— Шмыгалёв — может не пережить войну.

— Почему?

— Я видел — он постарел сильно. И — Шукшин был ему — близкий. После Шукшина — будет тяжелее.

— Шмыгалёв — крепкий.

— Все крепкие — пока есть, на ком опираться. Когда — главная опора уходит, и крепкий ломается.

— Это — твоя мысль или общая?

— Общая. Из той жизни.

— Понятно.

Игнатов слышал, но молчал — он давно знал, когда я говорю с Огурцовым — он не присутствует. Это была его — деликатность.

— Серёж.

— Да.

— Если Шмыгалёв сломается — что — будем делать?

— Не знаю. Может — поедем к нему.

— Хорошо.

К Конева мы прибыли поздно ночью.

Я не сразу пошёл в штаб — было поздно. Зашёл в наш барак. Огурцов лёг сразу — он был — выжат. Я тоже лёг.

Утром — пошёл к Коневу.

— Конев.

— Ларин.

— Шукшин — умер.

— Знаю.

— Откуда?

— Шмыгалёв телеграфировал. Я получил вечером.

— Понятно.

— Ваше состояние?

— Рабочее.

— Уверены?

— Уверен.

Конев смотрел.

— Ларин.

— Да.

— Я бы — отпустил вас на неделю. Если нужно.

— Не нужно.

— Уверены?

— Уверен. Работа — отвлекает.

— Это — правда. Я тоже так — после первой смерти близкого.

Я кивнул.

— Конев.

— Да.

— Шукшин в декабре сорок второго — сказал мне одну вещь, которую я запомнил.

— Какую?

— «Спасибо, что вы их помните. Это редко.»

— Хорошо сказано.

— Шукшин был — внимательный человек.

— Знаю.

Конев помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Что у вас — следующее?

Я думал.

— Конев. Я бы — съездил к Иваньковскому. Перед нашим следующим ударом.

— Зачем?

— У Иваньковского — сейчас тяжело. Он на участке, где Манштейн пытался деблокировать в феврале. Там — потерь больше всего в фронте. Я ему — нужен.

— Это — личное «нужен» или служебное?

— Личное.

— Тогда — езжайте.

— Спасибо.

— Не за что.

К Иваньковскому мы приехали через два дня.

Иваньковский встретил у штаба. Постарел — как Шмыгалёв. Только Шмыгалёв постарел медленно, а Иваньковский — за полгода резко.

— Серёжа.

— Иваньковский.

— Я слышал — Шукшин.

— Шукшин.

— Я знал его — мало. Один раз встречались — в Бекетовке.

— Помню.

— Достойный был.

— Достойный.

Помолчали.

— Серёжа. У меня — тяжёлое.

— Знаю.

— У меня в дивизии — за февраль потеряли четыре с половиной тысячи. Это — почти треть.

— Знаю.

— Я устал.

— Знаю.

— Я не умею — больше учиться у тебя. Не потому, что — не доверяю. А потому, что — голова уже не вмещает.

Я смотрел на него.

— Иваньковский.

— Да.

— Я к тебе — не учить приехал.

— А зачем?

— Постоять рядом.

Он смотрел.

— Это — много.

— Это и нужно.

Мы пошли в его штабную избу. Иваньковский — налил мне чая. Себе — водки. Это было — у него ново. Я знал — Иваньковский раньше пил мало.

— Иваньковский.

— Да.

— Сколько ты пьёшь?

— Один стакан в день. Не больше.

— И — когда?

— Вечером. После сводок.

— Это — началось — когда?

— Январь. После одного штурма деревни, где мы потеряли сто двадцать за час.

— Иваньковский.

— Да.

— Это — путь, который ничем хорошим не кончается.

— Знаю.

— Тогда — почему?

— Потому что без — не сплю.

— А с — спишь?

— Сплю.

— Это — не сон. Это — отключение.

— Знаю.

Я смотрел в чашку с чаем.

— Иваньковский.

— Да.

— Я тебе скажу одну вещь. Не как командующий командующему, а как тот, кто видел много.

— Слушаю.

— Я в Кострики в октябре — видел дом, в котором всех увели. На крыльце был детский ботинок. Один. Это — было — поворот в моей голове. Я тебе тогда не сказал, что и Огурцов плакал. Огурцов — за всю войну. В тот день.

Иваньковский смотрел.

— И?

— И — если ты — пьёшь, чтобы не видеть Кострики свои — это не сработает. Они — никуда не денутся. Они — внутри.

— Я знаю.

— Тогда — может, попробуем — другое.

— Что — другое?

— Записать их. По именам.

— Это — твоя тетрадь.

— Моя. Я её — Шмыгалёву не предлагал, потому что — у него Шукшин был и свою писал. У тебя — нет рядом такого человека. Может — я тебе.

Иваньковский подумал.

— Ты сейчас — серьёзно?

— Серьёзно.

— Ты — мою тетрадь — заведёшь?

— Заведу. Имена — твоих погибших, которых ты помнишь. Я в свою впишу.

— Это — много.

— У меня — двести девяносто. Плюс — двести девятнадцать от Шукшина. Скоро — пятьсот. Твои — добавятся. Это — нормально.

— Серёжа. Это — необычное предложение.

— Это — единственное, что я могу.

Иваньковский встал. Подошёл к окну. Стоял.

— Серёжа.

— Да.

— Я подумаю.

— Хорошо. Не торопись.

— Сегодня — я скажу тебе.

— Хорошо.

Он стоял минут пять. Молча. Потом — повернулся.

— Серёжа.

— Да.

— Согласен. Я тебе — продиктую. Сегодня — двадцать имён. Завтра — ещё. По мере того, как — вспомню.

— Хорошо.

— Это — тяжело будет.

— Я знаю.

— И — водку — я брошу. Если — будем — это делать.

— Брось.

Иваньковский кивнул. Подошёл к столу. Взял стакан с водкой — не выпитый, утренний. Вылил в печку. Огонь — вспыхнул.

— Всё.

— Всё.

— Спасибо, Серёжа.

— Не за что.

Огурцов — молча из угла:

— Серёж.

— Да.

— Это — на меня тоже работает.

— Знаю.

— Я о Кулике — каждый день думал, последнее время. Сегодня — впервые меньше.

— Хорошо.

Я просидел у Иваньковского три дня.

За эти три дня — записал в свою тетрадь — восемьдесят семь имён из его памяти. Иваньковский — диктовал, я писал. Каждое имя — он говорил с паузой, с подробностью: кто, когда, где, как. Это была — его исповедь.

К концу третьего дня — Иваньковский был — другой. Не выспавшийся, не отдохнувший — но — что-то у него внутри встало на место.

— Серёжа.

— Да.

— Я — не знаю, как тебя — благодарить.

— Не нужно благодарить. Это — общая работа.

— Это — больше, чем работа.

— Хорошо.

Он помолчал.

— Серёжа. Ты — что-то изменил во мне.

— Я ничего не изменил. Ты сам — позволил себе — назвать.

— Это — то же самое.

— Это — не то же самое. Это — твоё. Я просто — слушал.

Иваньковский кивнул.

— Тогда — поедешь?

— Поеду. Через два часа.

— Серёжа.

— Да.

— Дойдём до Берлина — у меня будет — что тебе показать.

— Что?

— Не скажу. Сюрприз.

— Хорошо.

— Только — доживи.

— И ты — доживи.

— Постараюсь.

Я вышел.

Огурцов — у машины.

— Сёма.

— Я.

— Восемьдесят семь имён.

— Знаю. Слышал.

— Это — большая тетрадь будет.

— Большая.

— Завтра — у меня будут — пятьсот.

— Это — не статистика. Это — работа.

— Это — работа.

Огурцов кивнул.

Мы сели в машину. Игнатов завёл. Мы поехали обратно в Дарницу.

За окном — март переходил в апрель. Грязь — высыхала на ветру.

В кармане у меня — лежали:

— обручальное кольцо Шукшина; — записная книжка Шукшина с двумястами девятнадцатью именами; — моя тетрадь с почти четырёхсот именами; — восемьдесят семь имён Иваньковского, переписанные в мою на последних страницах.

И — мысль:

«Я веду — не свою тетрадь. Я веду — тетрадь всех нас, кто помнит.»

Это было — Шукшина мысль, переданная мне через смерть.

И — Иваньковского мысль, переданная мне через жизнь.

Они были — одной мысли.

Это — был март сорок четвёртого.

До Берлина — ещё четырнадцать месяцев.

Я не оборачивался.