Ближе к вечеру звоню папе, и тот подтверждает, что Даньель заходил к нему в гости, и, дескать, не сказал потому, что Даньель хотел сделать это сам.

— Он не хотел тебя беспокоить, поэтому приехал в Рейкьявик на автобусе, и я встретил его на автовокзале. Ему надо было явиться на собеседование в миграционную службу, и я подумал, что надо бы сходить туда с ним. Но мне даже не разрешили зайти с ним в кабинет, предложили посидеть в комнате ожидания. Там и охранники были.

— Послушай, а почему ему нужно было явиться в миграционную службу? Он ведь на попечении Красного Креста, разве нет?

— Нет, его кейс рассматривает миграционная служба. Когда его так называемый дядя покинет Исландию, дело перейдет в компетенцию органов защиты детей, которые подыщут ему приемную семью.

В разговоре повисает непродолжительная пауза.

— И тогда в игру вступим мы. Даньель хочет жить у тебя. С тобой он чувствует себя в безопасности.

— Ты пообещал ему, что он может жить у тебя, если будет учиться в школе в Рейкьявике?

— Я посоветовал ему получить образование и предложил жить в комнате возле прихожей, если он пойдет в школу.

Папа подбирает слова.

— Мы тогда могли бы присматривать друг за другом.

Снова наступает недолгое молчание.

— Пока ждал, пообщался там с одним работником, который рассказал, что они держат ухо востро, потому что бывало такое, что опекуны отправляли сначала подростков, чтобы проверить, как работают иммиграционные законы в разных странах, а потом подать запрос на воссоединение семьи.

— Но у Даньеля никого нет.

— Так я и сказал тому работнику.

Я спрашиваю папу, что они делали, когда собеседование закончилось.

— Заказали пиццу, а потом я показал ему машину.

— Машину?

— Ну да, «мерседес».

Последний уже шесть лет как стоит в гараже мертвым грузом.

— Вы спускались в гараж?

— Да, ходили. Я подумал, что надо бы починить «мерседес», чтобы он снова был на ходу. На нем бы мог потом ездить Даньель.

— Даньелю шестнадцать лет. Права он сможет получить только через год.

— Я подумал, что мог бы давать ему уроки вождения.

— Даже через год он будет еще слишком юным, чтобы управлять машиной за городом. Знаешь ведь, какие бывают водители? Чуть что, сигналят и ругаются. Или в аварию, не дай бог, попадет, — заключаю я.

Папа решает сменить тему и спрашивает, не звонил ли мне опять свидетель Иеговы[32], и я отвечаю, что все куда хлеще: без приглашения попросту заявился ко мне в гости.

— Вот оно как?

— Сказал, что профсоюз таксистов сдал ему летний дом поблизости и у него в планах пожить там недельку и поездить по округе, чтобы распространить благую весть.

— Опять читал тебе Библию?

— Нет. Я заявила, что достраиваю каменную изгородь и могу его послушать, пока работаю, но была бы крайне признательна, если бы он мне помог.

— В костюме и с галстуком?

— Он действительно был в костюме, но снял пиджак и аккуратненько его сложил. Я предложила ему резиновые сапоги.

— Мои?

— Да, те, что ты оставил. Но в них не было необходимости — оказывается, у него в машине лежали свои.

— Ты и в дом его пригласила?

— Пригласила.

— И?

— Угостила его кофе и бутербродом. Вместо того чтобы говорить о конце света, он рассказывал о начале. Он вроде как собирается завязать с такси и стать шофером скорой помощи.

— Значит, теперь не совсем уверен, удастся ли ему спасти мир?

— Похоже, что так.

Болтая с папой, я иду до ограды и замечаю, что на моей вересковой поляне проглядывают первые ягоды.