Смерть прежней версии себя — процесс болезненный.

Но только сбросив старую кожу, можно отрастить броню…

Лена

Не понимаю, где я нахожусь. Словно нырнула в глубокий омут и вынырнула на поверхность, но боюсь открыть глаза. Только в нос бьет противный запах чужих приторных духов. Меня тошнит, хочется заткнуть нос от этой мерзкой вони.

И когда поднимаю веки, упираюсь взглядом в знакомый светильник в салоне машины мужа. Головой лежу на коленях у Наташи, автомобиль движется.

Спрашиваю у подруги, где мы и куда едем. Голос хриплый, будто неделю валяюсь с ангиной.

Затем резко сажусь, сознание тут же пытается вернуться в небытие, но силой воли удерживаю его от бегства.

За рулем Руслан, а рядом… Рядом незнакомая девушка, но я и без гадалки понимаю, что это она — любовница мужа.

В груди рождается что-то черное, зловещее, закручивается воронка боли, по краям которой расходятся искры ярости и ненависти. Пожалуй, я еще никогда не испытывала таких сильных чувств.

Меня корежит от потребности вцепиться в лицо этой разукрашенной твари. Она же наверняка знала, что мужчина женат, и все равно прыгнула к нему в койку.

А Верещагин… Он кормил меня ложью на завтрак, обед и ужин, и при этом подавал свои оправдания под соусом МОЕГО БЕЗУМИЯ.

Ненавижу!

Как же я его ненавижу!

Мне нужно выйти из машины, иначе случится что-то страшное…

Я чувствую… Знаю…

Трясу кресло мужа, кричу, вцепляюсь ему в волосы, заезжаю кулаком в нос этой размалеванной куклы. И все это происходит словно не со мной.

А я, Лена, сижу где-то сбоку и наблюдаю за ситуацией. Отмечаю про себя, как эффектно получилось разбить нос любовнице. Вижу растерянность и злость Верещагина, шокированного моей выходкой. Смотрю на подругу, вжавшуюся в сиденье и закрывающую глаза от страха.

А мне не страшно. Нисколечко…

Наоборот, я просто жажду покалечить тех, кто причинил мне адскую боль.

Вам было хорошо? Вам было весело?

А теперь повеселюсь я. Сделаю так, что вы кровавыми слезами умоетесь. Каждый день будете сожалеть о том, что натворили.

Авария, люди, скорая и снова небытие. И вот я уже в больничной палате. Лежу на жесткой койке, вдыхая мерзкий запах антисептика и лекарств.

Осторожно шевелю руками и ногами. Ничего не болит, кости целы, даже ссадин нет. Но внутри, прямо под ребрами, разливается ледяная пустота. Будто кто-то выкачал из меня все эмоции, оставив лишь этот вымораживающий душу холод в районе пупка.

Поворачиваю голову набок. И замираю…

Это похоже на какую-то злую, извращенную насмешку судьбы. Сюрреалистичный фильм ужасов.

На соседней койке, полусидя на подушках, лежит нечто. От глянцевой силиконовой красоты, которая час назад сидела на переднем сиденье машины моего неверного мужа, не осталось и следа.

Голова Эльвиры обмотана бинтами, из-под которых жалко свисают наращенные пряди. На переносице массивная гипсовая накладка. Под глазами наливаются жутким фиолетово-черным цветом огромные синяки, делая похожей на избитую панду. Правая рука закатана в гипс по самый локоть.

Она не спит. Единственным нормально открывающимся глазом сверлит меня с такой дикой, животной ненавистью, что нормальный человек бы отшатнулся.

Но во мне больше нет страха. Я оставила его в квартире женщины с разными глазами. А в замен получила… дикую силу? Ярость? Безумие?

Эля пытается разлепить разбитые, раздувшиеся губы.

— Очнулафь, фука? — шепелявит и мне хочется смеяться.

Да, это смешно.

Я моргаю, присматриваясь. И вдруг понимаю, почему у нее такая странная дикция. У моей соперницы не хватает передних зубов. Верхний ряд сверкает зияющей черной дырой.

Все, не могу больше сдерживаться. Дикий, истеричный смешок прорывается наружу. Прыскаю и смеюсь, запрокинув голову. На всю палату. Наверное, даже в коридоре слышен этот заливистый хохот.

Вытираю набежавшие на глаза слезы и чисто из вежливости спрашиваю соседку по палате:

— Что с тобой?

— Фто фо мной?! — взвизгивает Эльвира, пытаясь приподняться на здоровой руке, но тут же охает от боли и откидывается назад. — Ты меня футь не убила, ненормальная! Я лифом в панель влефела! Нос фломан! Фубы выбиты! Рука…

Она задыхается от ненависти, размазывая по щекам злые слезы.

— Я тебя фасужу, флышишь?! Я фаявление напифу! Ты фа всё фаплатишь! И фа операцию, и фа мафину Руфику!

Мне кажется, что я смотрю дурной спектакль.

Снова состояние дереализации: будто все это происходит не со мной.

Не может быть, чтобы я, Лена Верещагина, бухгалтер, примерная мать и верная жена, подралась с любовницей мужа и теперь лежала с ней в одной палате.

Это какая-то другая реальность. Дурной сон.

Дверь в палату резко распахивается, и на пороге появляется Наташа. Она выглядит так, словно только что вышла из салона красоты, по сравнению с Элей. Прическа слегка растрепалась, на лбу красуется внушительная, наливающаяся синевой шишка, а на щеке небольшая царапина. В остальном моя подруга цела и невредима.

— Леночка! Очнулась, слава Богу! — Наташа бросается к моей койке, едва не сбив стул. — Как ты? Ничего не болит?

— Нормально, Наташ, — киваю подруге, смотрю на ее лоб. — А ты как?

— Да ерунда, — отмахивается. — Я на заднем сиденье была, успела сгруппироваться вовремя. А вот некоторым, — она мстительно косится на соседнюю койку, — повезло меньше. Точнее, карма их догнала. Не надо было под женатых мужиков ложиться.

— Фаткнифь! — тут же взвизгивает Эльвира, брызгая слюной через дырку вместо зубов.

Наташа показательно закатывает глаза и снова поворачивается ко мне, понизив голос:

— С Русланом тоже все в порядке. На нем ни царапины. Будто в рубашке родился. Машину только сзади помяли, бампер отвалился. Он Алёнку забрал из садика и отвез к своим родителям. Сказал, пока ты в больнице, дочка поживет у них.

При упоминании дочери внутри все сжимается. Возвращаются панические мысли о том, что муж может при разводе забрать Аленку. Заставляю себя сесть. Голова немного кружится.

— Нет, Наташ, я не собираюсь здесь оставаться, — твердо заявляю, сбрасывая с себя тонкое больничное одеяло. — Мне нужно к дочке.

— Лен, подожди, куда ты вскочила?! — подруга удерживает меня за плечи. — Руслан сам попросил врачей провести полное обследование. Ты очень долго была без сознания! Сначала там, у гадалки, потом около машины упала. Лен… ну, он же как лучше хочет, волнуется за тебя. Правда.

— За себя пусть переживает, козел! — зло выплевываю, сбрасывая ее руки.

Наташа отшатывается, удивленно хлопая ресницами:

— Ленка… я тебя прямо не узнаю. Ты какая-то… другая.

Другая. Да. Прямо в точку.

Смотрю на свои руки, на светлые больничные стены, на покалеченную любовницу мужа.

И вдруг понимаю кристально ясно: мне плевать. Мне абсолютно, тотально все равно, что обо мне сейчас подумает Наташа, врачи или Руслан.

— Я столько лет была удобной, правильной, примерной женой, закрывающей глаза на странности. А точнее, на измены мужа. Всё, устала бояться! Устала считать себя ненормальной психопаткой, пока мне в глаза нагло врали.

Больше никакой спокойной, домашней, уютной Лены нет. Она умерла там, в салоне машины, когда увидела ту, что разрушила семью, — проносятся в голове мысли, но на самом деле я произношу все это вслух.

— Фто ты там бормочефь?! — доносится с соседней койки визгливый голос Эли. Она умудряется приподняться на локте здоровой руки, сверкая красными, кровавыми корками на губах. — Уфтала она! Ифтеричка больная! Ты мне жизнь фломала, ненормальная!

— А ну закрой свой гнилой рот, силиконовая долина! — Наташа мгновенно разворачивается к ней, как боевой терьер. — Скажи спасибо, что вообще жива осталась! Спала с чужим мужем, тянула из него деньги, а теперь еще и пасть открываешь?!

— Он мой муфчина! — орет разлучница, багровея так, что синяки под глазами кажутся еще чернее. Слюни летят во все стороны. — А она — пуфтое мефто! Клуфа! Я ваф обеих фасужу! Вы у меня по фтатье пойдете! Руфик лучших адвокатов наймет!

— Русик?! — Наташа встает со стула и делает шаг к ее койке, уперев руки в бока. — А ты в зеркало себя видела, красотка? Кому ты теперь нужна с переломанным носом и без передних зубов? Думаешь, он побежит тебе челюсть новую вставлять? Да он завтра себе новую куклу найдет, целую!

Эти слова попадают в самое слабое место. Задевают за живое. Глаза любовницы наливаются кровью.

— А-а-а-а! Фтерва! — истошно, на одной высокой ноте визжит истеричка.

Хватает здоровой рукой металлический лоток с тумбочки, на котором стоят какие-то пузырьки, и со всей дури швыряет его в нас. Лоток со звоном отлетает от стены, пузырьки бьются, по полу растекается резко пахнущая спиртом жидкость.

Я даже не вздрагиваю.

Внутри меня — абсолютный, звенящий, арктический лед.

Медленно встаю с кровати, чувствуя, как босые ноги касаются прохладного линолеума, и подхожу вплотную к ее койке.

Наташа замолкает, удивленно глядя на меня. Эля тоже давится криком, вжимаясь в подушки под моим тяжелым взглядом.

— Засудишь меня? — спрашиваю спокойно, но от моего тона в палате словно температура падает на десять градусов. — Попробуй. Только для начала попробуй доказать, что это я руль вывернула, а Руслан не справился с управлением, пока пялился на твои голые ноги.

— Ты… ты волофы ему драла! — шипит, но уже с опаской.

— Докажи. А пока будешь доказывать, подумай вот о чем: мой муж любит красивую картинку, ты же сейчас похожа на Франкенштейна. Твой «сосуд для денег» треснул по швам.

Секунда мертвой тишины. Лицо любовницы искажается от первобытной ярости. Она понимает, что я бью в самую ее мерзкую суть.

— Убью-у-у-у! — вопит дурниной, срывая голос.

Начинает колотить здоровой рукой по матрасу, сучить ногами, скидывая одеяло. Она визжит так пронзительно, что у меня закладывает уши. В меня летит подушка. Наташа что-то орет ей в ответ про психушку и смирительную рубашку.

Драйв зашкаливает, палата превращается в поле боя. Звон, грохот, истошные вопли беззубой Эльвиры и отборный мат Наташки сливаются в единую какофонию.

В этот момент дверь с грохотом распахивается настежь. В палату влетают две медсестры и крупный, седовласый врач в очках.

— Что здесь происходит?! — рявкает доктор. — Вы в больнице или на базаре?! А ну-ка прекратили!

Медсестры кидаются к забинтованной дуре, которая бьется в истерике на койке, пытаясь дотянуться до нас здоровой рукой. Они хватают ее за плечи, укладывая обратно.

— Пуфтите! Они меня убить хофели! — рыдает любовница, размазывая слезы по лицу.

Доктор переводит суровый взгляд на меня и Наташу.

— Посторонним немедленно покинуть палату! — командует подруге, указывая на дверь. А затем смотрит на меня: — Верещагина? Вы почему вскочили с постели? У вас глубокий обморок в анамнезе и авария! А ну-ка быстро легли на место!

— Никуда я не лягу, — отвечаю ровным, ледяным тоном, глядя ему прямо в глаза. — Где моя одежда? Я пишу отказ от госпитализации. Мне нужно к дочери…

Доктор еще что-то говорит, но я не слышу. Звуки доносятся словно сквозь толщу мутной воды.

Подхожу к тумбочке, резко выдвигаю ящик и достаю сумочку. Телефон мертв — черный экран безжизненно бликует в свете больничных ламп. Разрядился. Плевать.

Разворачиваюсь и решительно иду к выходу из палаты. Наташа, ошарашенно хлопая глазами, семенит следом. Придурочная Эльвира на своей койке продолжает скулить и ругаться, но для меня это уже просто белый шум. Пустое место.

В коридоре нас перехватывает дежурная медсестра. Женщина в летах преграждает путь, нахмурив брови:

— Верещагина! Куда это вы собрались? Вас еще не выписали! Хотите уйти — нужно написать официальный отказ от госпитализации, подписать бумаги…

Я молча, даже не сбавляя шага, обхожу ее по дуге и продолжаю свой путь по длинному коридору.

Пошли вы все со своими бумагами…

— Женщина, я охране позвоню на пост, вас не выпустят! — несется в спину.

Опускаю взгляд вниз. На моих ногах надеты безразмерные, затертые до дыр больничные тапки из кожзама. Интересно, куда делись бежевые босоножки — остались в машине Руслана, потерялись на дороге или в скорой? Неизвестно.

И, что самое удивительное, меня это совершенно не смущает. Я бы сейчас и босиком пошла по битому стеклу, лишь бы скорее вернуть дочь.

Мы выходим на крыльцо приемного покоя. В лицо бьет раскаленный воздух.

— Наташ, — останавливаюсь и поворачиваюсь к подруге. — Вызови мне такси со своего телефона, мой сел. До Комарова, к свекрови.

Наташа судорожно достает мобильный, тычет пальцами в экран, но при этом с тревогой заглядывает в глаза:

— Лен, а давай я с тобой поеду? Ну мало ли… Вдруг ты опять в обморок упадешь? Или с Александрой Сергеевной помощь понадобится, она же женщина скандальная.

Криво усмехаюсь. Губы слушаются с трудом.

— Спасибо, Наташ. Ты со мной сегодня уже съездила один раз. Мне хватило.

Подруга замирает, опустив телефон. В ее глазах плещется настоящая паника.

— Ленка, да что с тобой такое?! — срывается на отчаянный шепот. — Тебя будто подменили! Ты какая-то… неживая! Злая! Холодная! Будто это и не ты…

— А может, так и есть? — спокойно отвечаю. — Может, той глупой, наивной, всепрощающей Лены больше не существует? Я устала быть удобной, Наташ. Сейчас поеду и заберу свою дочь. А потом приду в нашу квартиру, соберу шмотки Верещагина в мусорные мешки и выставлю за дверь. И пусть он только попробует мне хоть слово сказать.

Желтая машина такси с шашечками плавно тормозит у обочины. Я молча открываю дверцу и сажусь на заднее сиденье, оставляя растерянную подругу на тротуаре.

* * *

Дачный посёлок «Комарово» находится недалеко от города. Договариваюсь с водителем, чтобы подождал и отвез обратно. Калитка открыта, дверь в дом — тоже.

Александра Сергеевна, мать Руслана, встречает меня недовольным взглядом и поджатыми губами. Сканирует меня с головы до ног, спотыкаясь на нелепых больничных тапках, и в глазах вспыхивает торжествующее злорадство.

Она всегда меня недолюбливала. Считала «серой мышью», недостойной ее золотого мальчика.

— Зачем явилась? — спрашивает раздражённо, не приглашая пройти в комнату, присесть. — Руслан звонил. Сказал, ты совсем головой поехала. В аварии чуть его не угробила! На людей бросаешься!

— Где Алёнка? — сухо перебиваю нелепую тираду. Отодвигаю женщину плечом и прохожу мимо.

— Куда ты прешь в обуви?! — взвизгивает свекровь. — Я ребенка тебе не отдам! Руслан сказал, чтобы девочка была у меня, пока тебя обследуют. Ты неадекватная! Я сейчас сыну позвоню, он приедет и живо с тобой разберется!

Я не слушаю этот визг. Прохожу в кухню и вижу дочь.

Пятилетняя Алёнка сидит на диване перед телевизором. Мое сердце на секунду сжимается от нежности, а затем меня окатывает волной раздражения. Личико дочки, ее ручки и любимое розовое платьице щедро перемазаны красным соком. Перед ней стоит миска с клубникой, в руках сжимает наполовину съеденную ягоду.

Меня захлестывает волна гнева.

— Вы же знаете, что у Алёнки аллергия на клубнику? — чеканю, выхватывая ягоду из липких детских пальчиков. — Завтра она вся сыпью покроется, начнет чесаться до крови. Придется на ночь ударную дозу супрастина давать! Вы специально это делаете?

Свекровь надменно вскидывает подбородок, поправляя домашний халат.

— Подумаешь, аллергия! — отмахивается с таким пренебрежением, словно я сказала очередную глупость. — Выдумали тоже! Раньше никаких аллергий не знали, и дети здоровее были. Зато витамины! И ягодки свои, с дачи, без химии всякой магазинной! Как ребенок без витаминов расти будет с такой мамашей?

Сжимаю челюсти так, что скрипят зубы. Достаю из сумки влажные салфетки и начинаю методично оттирать липкие щеки дочери.

— Мамочка! — Алёнка тянет ко мне перепачканные ручки. — А где папа? Почему ты одна за мной приехала? Папа сказал, что вы в больницу поехали, потому что ты заболела.

Детский наивный вопрос бьет прямо под дых. Но я заставляю себя улыбнуться. Спокойно, мягко, чтобы не напугать ее.

— Папа занят, котенок, — ровным тоном отвечаю. — А тапки… это новая мода такая. Больничная. Поехали домой, малыш. Машинка ждёт.

— Никуда вы не пойдете! — свекруня грудью встает в дверном проеме, сверля меня ненавидящим взглядом. — Руслан запретил отдавать тебе ребенка! У тебя сотрясение мозга или что похуже! Я сейчас же позвоню сыну!

Она театрально выхватывает из кармана халата допотопный мобильный телефон и начинает судорожно тыкать в кнопки своими толстыми пальцами с облупившимся маникюром.

Я подхватываю Алёнку на руки, беру ее рюкзачок и подхожу вплотную к свекрови. Настолько близко, что она инстинктивно вжимает голову в плечи.

— Звоните, Александра Сергеевна, — говорю почти шепотом, но от моего тона женщина вздрагивает. — Звоните своему золотому сыночку. Заодно спросите, как поживает его силиконовая подстилка Эля, с которой он катается в рабочее время. И передайте, что если он прямо сейчас не приедет собирать свои манатки из нашей квартиры, я их просто вышвырну с балкона.

Глаза свекрови округляются, телефон замирает в руке. Она явно не ожидала от меня такого отпора.

Удобная, тихая Лена, которая всегда опускала глаза и извинялась за каждый чих, умерла. И перед ней сейчас стоит совершенно незнакомая женщина.

— Да ты… Да ты… Обнаглела вконец! Руслан тебя из грязи вытащил, отмыл, выучил, на работу устроил! А ты ещё сказки про него рассказывать вздумала?! Да если и завел кого, то ты сама в этом виновата! Ни кожи, ни рожи, мышь серая!

— Замолчите или я…

— Что — ты? Ну что — ты? — уперев руки в бока, наступает свекровь. Я пячусь с Алёнкой на руках к двери, а в груди закручивается воронка тьмы.

— Я проклинаю вас и вашу дачу! Чтоб вы сгорели вместе с ней и вашей клубникой! — кричу в сердцах и выбегаю из дома, оставив свекровь молча открывать и закрывать рот за моей спиной.

Мы едем домой на такси. Алёнка быстро засыпает у меня на коленях, убаюканная ритмичным гулом мотора.

А в моей голове уже крутится четкий, пошаговый план.

Развод. Быстро, жестко, без сантиментов. Я подам заявление завтра же утром.

Самое главное — квартира. Наша просторная «двушка» в хорошем районе. Мы купили ее три года назад. Основная сумма — это деньги от продажи квартиры моей покойной матери. Мое наследство. Руслан тогда вложил лишь небольшую часть, свои накопления плюс потребительский кредит, который мы закрыли вместе.

Мысленно считаю, как можно решить проблему. Я возьму кредит в банке на свое имя. Выплачу Руслану ту сумму, которую он внес, до копейки. Отдам ему его долю, и пусть катится на все четыре стороны, к своей беззубой Эле.

Он не должен претендовать на большее, это было бы просто подло с его стороны.

Смотрю в окно на мелькающие фонари родного города, чувствуя себя удивительно собранной. План кажется идеальным и справедливым.

Но я еще не знаю, что мой муж так совершенно не думает.

И что настоящая война за выживание начнется не с измены, а с раздела квадратных метров…