Первая неделя в доме Максима Витальевича прошла как в тумане.

Саша просыпалась в огромной кровати, пахнущей лавандой и чем-то деревянным, и каждое утро на секунду забывала, где находится. А потом память возвращалась — и с ней тепло, разливающееся по груди. Она не знала, как назвать это чувство. Слишком рано для любви. Слишком поздно для простой благодарности.

Она жила в гостевой комнате — наотрез отказалась перебираться в хозяйскую спальню, хотя Максим предлагал. Дважды. С третьего раза он перестал настаивать, только усмехнулся и сказал: «Упрямая».

«Научена», — ответила она. Он не спросил, чему именно. Но в его глазах мелькнуло понимание.

Их дни выглядели почти нормально. Почти.

Она уходила на учёбу — Максим настоял на водителе, который отвозил и забирал её от двери общаги до двери университета. Она не жила в общаге, но появлялась там достаточно, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Лера, её единственная подруга-однокурсница, сначала удивилась:

— Ты куда пропала? Я тебя неделю не видела.

— Снимаю квартиру, — соврала Саша и тут же возненавидела себя за ложь.

— Одна? Дорого же.

— Одна. Помогает… один человек.

Лера не стала допытываться. Лера была из тех, кто умеет не лезть в душу, и за это Саша её любила.

Вечерами Саша возвращалась в дом. Максим чаще всего был в кабинете — разговаривал по телефону, подписывал бумаги, смотрел на экраны ноутбуков с суровым, сосредоточенным лицом. Она не мешала. Садилась в кресло у окна с книгой или конспектами и просто... была рядом.

Иногда он поднимал глаза, смотрел на неё — и на секунду его лицо смягчалось. Потом он снова возвращался к работе.

Они ещё не спали вместе.

После того поцелуя на диване — первого осознанного, первого настоящего — между ними будто что-то замерло. Как будто оба боялись сделать следующий шаг. Максим — потому что чувствовал себя старым и недостойным. Саша — потому что боялась показаться навязчивой или, что хуже, продажной.

Но напряжение росло. Оно висело в воздухе, как гроза перед дождём. Каждый случайный взгляд, каждое случайное касание — его пальцы, когда он передавал ей чашку; её рука, когда она поправляла край скатерти — всё это было пропитано электричеством.

На седьмой вечер Максим не выдержал.

Они ужинали на кухне — без прислуги, вдвоём. Он приготовил пасту — неумело, но старательно, и Саша, глядя, как этот огромный, опасный мужчина мешает соус деревянной лопаткой, чуть не расплакалась от умиления.

— Вкусно, — сказала она.

— Врёшь, — ответил он, но без злости.

— Немножко.

Он улыбнулся — своей новой улыбкой, не той, ледяной, а тёплой, почти мальчишеской.

— Саша, — сказал он, откладывая вилку. — Нам нужно поговорить.

Она поставила бокал.

— О чём?

— О том, что будет дальше. Между нами.

Сердце ухнуло вниз.

— Я думал об этом всю неделю, — продолжал он, глядя на неё в упор. Серые глаза, тяжёлые, честные. — Ты живёшь в моём доме, но мы спим в разных комнатах. Ты — моя гостья, моя... не знаю, кем. Я не могу прикоснуться к тебе, потому что боюсь, что ты решишь: я пользуюсь твоей слабостью. А ты не прикасаешься ко мне, потому что... почему, Саша?

Она опустила глаза.

— Потому что я не знаю, кто я для тебя, — сказала тихо. — Спасённая? Должница? Любовница, которую держат в золотой клетке?

— Чёрт возьми, — он отодвинул тарелку, подался вперёд. — Ты — не должница. Не любовница. Ты — девушка, которую я...

Он замолчал. Сжал челюсть.

— Которую вы что? — спросила она.

— Которую я люблю, — выдохнул он, как будто эти слова причиняли боль. — Чёрт, Саша, я люблю тебя. Я люблю тебя с той ночи на набережной. Я люблю тебя так, что не могу дышать. И я не знаю, что с этим делать.

Она смотрела на него. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит.

— Я тоже, — сказала она. — Я тоже не знаю. Но я тоже... — она запнулась. — Я тоже вас.

Он встал. Обогнул стол. Опустился перед ней на корточки — огромный мужчина у её ног, и в его глазах не было власти. Была только мольба.

— Тогда, — сказал он, беря её руки в свои, — может быть, хватит «выкать»?

Она улыбнулась. Первый раз за неделю — по-настоящему, не сквозь боль.

— Хватит, — сказала она. — Максим.

Он поцеловал её пальцы — сначала один, потом другой, потом каждый. Медленно, благоговейно, как святыню.

— Пойдём со мной, — сказал он.

— Куда?

— Ко мне. В спальню.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда я вернусь в кабинет и буду ждать, пока ты скажешь «да». Даже если это займёт годы.

Она посмотрела в его глаза — и поняла, что он не врёт.

— Не надо ждать, — прошептала она. — Я и так слишком долго ждала. Сама не зная чего.

Он поднялся, потянул её за руку.

* * *

Максим вёл её по коридору. Держал за руку — крепко, но не больно. Саша шла за ним и чувствовала, как колотится сердце — не от страха, нет. От предвкушения.

В его спальне пахло им — деревом, табаком, виски. Здесь не было цветов, не было салфеток, не было ничего лишнего. Огромная кровать с тёмным изголовьем, кресло у окна, низкий свет. И тишина.

Он остановился у кровати. Повернулся к ней.

— Саша, — сказал он. — Если ты передумала — скажи сейчас. Пожалуйста.

Она посмотрела на него. На этого большого, опасного мужчину, который стоял перед ней с таким лицом, будто она могла разбить ему сердце одним словом.

— Никогда не была так уверена, — ответила она.

Он сделал шаг вперёд. Его руки легли на её талию — осторожно, как будто она могла разбиться. Он наклонился и поцеловал её — медленно, глубоко, так, что у неё закружилась голова.

Его губы были тёплыми, чуть шершавыми. Пахли кофе.

Она сдалась. Вцепилась в его плечи, прижалась всем телом — и почувствовала, как он вздохнул. Как его руки смяли ткань её платья. Как он держал её так, будто боялся, что она исчезнет.

— Я не сломаюсь, — прошептала она.

— А я боюсь, что сломаюсь я, — ответил он хрипло.

Потом они раздевали друг друга — медленно, почти благоговейно. Саша видела его тело — широкое, сильное, покрытое шрамами и татуировками, которые она разглядывала как карту. Он видел её — худую, бледную, с ещё не зажившим синяком под глазом и ссадинами на запястьях — и целовал каждую отметину, каждую царапину.

— Больно? — спрашивал он, касаясь губами её разбитого запястья.

— Уже нет, — отвечала она.

Он положил её на кровать. Начал ласкать сначала тоненькую шейку. Затем перешёл на элегантную грудь с миленькими сосочками, которые так и захотелось прикусить. Он не отказывал себе в этих желаниях. Саша сначала стеснялась громко стонать, из неё вырывались только тихие вздохи. Как только Максим начал спускаться всё ниже и ниже, её как будто отпустило — она не могла уже сдерживать свои тоненькие стоны. Это был рай для ушей Максима.

— Моя. Только моя, — порыкивал он, понимая, что скоро будет обладать малышкой. — Не сдерживайся. Мне очень это нравится.

Максим спустился в самый низ, к тому самому месту, где раздавался жар по всему телу Саши. Он нежно согнул её ноги и расставил по сторонам, открывая вид на нежные складочки. Мужчина припал к её клитору. Он давно хотел попробовать её на вкус. И он его не разочаровал. Ему очень льстило, как трясётся в предоргазменных судорогах его малышка, как срывается на крик её сладкий голосок.

Саша никогда такого не ощущала. С Кириллом такого не было. Парень был первым её партнёром в сексе, и дальше миссионерской позы они не заходили. Он всегда отказывался от такого развлечения, считая это противным и унижающим его мужское достоинство. Сейчас она просто ловит великолепное наслаждение от шершавого языка мужчины, который начал вставлять в её истекающее лоно пальцы. Она была уже на грани от понимания того, что мужчина готовит её для себя, чтобы она его приняла.

Максим понимал, что ещё немного и его малышка кончит. Этого он допустить не мог. Быстро оторвался от сладких складок, натянул на свой колом стоящий член презерватив. Он вошёл в неё — медленно, осторожно, не переставая смотреть в глаза. И Саша почувствовала, как её тело наполняется им — не только физически, а чем-то большим, чем просто близость.

Она не знала, что такое бывает.

Что можно лежать с мужчиной, чувствовать его тяжесть, его дыхание, его руки — и плакать не от боли, не от страха, а от того, что что-то огромное, долгожданное наконец-то случилось.

Он вытирал её слёзы губами и шептал:

— Всё будет хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду.

Мужчина начал двигаться в ней. Сначала медленно, потом сорвался на более быстрый темп. Он перевернул девушку набок. Обнял её со спины. Придерживая её за ножку, он вошёл совершено под другим углом, задевая ту самую точку, которая заставляла девушку изгибаться и извиваться. Он двигался в бешенном темпе, понимая, что сейчас их настигнет тот самый пик наслаждения.

— Кончи для меня, малышка, — прорычал он ей на ушко.

И она кончала в диких судорогах. Он сделал ещё пару толчков и излился в презерватив, не вынимая из неё свой член. Ещё пару минут они лежали в обнимку и содрогались от салютов наслаждения.

А потом — тишина. Они лежали в темноте, переплетённые, как корни одного дерева. Его рука на её спине. Её голова на его груди. Сердце билось ровно, в унисон.

— Я никогда не делал этого раньше, — сказал он в темноту. — Не любил. Не так.

— А как?

— Так, чтобы бояться потерять.

Она приподняла голову, посмотрела на него. В темноте его лицо казалось высеченным из камня — и в то же время таким уязвимым.

— Ты не потеряешь, — сказала она. — Я здесь. Я никуда не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю, — соврала она. Потому что ещё не знала, как легко обещания разбиваются о реальность.

* * *

Он проснулся от того, что её не было рядом.

В первую секунду паника — холодная, липкая, как утренний туман. Он сел на кровати — рядом пусто, простыни смяты, но ещё хранят тепло её тела.

— Саша? — позвал он. Голос — хриплый, чужой.

— Я здесь.

Она стояла у окна в его рубашке — той самой, белой, которая висела на спинке стула. Смотрела на Москву, расцвеченную утренним солнцем. Волосы растрёпаны, босиком, рубашка до середины бедра.

Он выдохнул. Вышел из кровати, подошёл сзади. Обнял — прижал к себе, уткнулся носом в её макушку.

— Ты напугала меня, — сказал он.

— Прости. Не могла уснуть. Всё смотрела на город.

— И что ты там увидела?

Она повернулась в его объятиях, посмотрела снизу вверх — серые глаза, уже не испуганные, а спокойные. Домашние.

— Что этот город — не мой, — сказала она. — И что ты — возможно, мой.

Он поцеловал её — нежно, медленно, как будто у них была вечность.

— Не «возможно», — сказал он. — Твой. Весь. Без остатка. И весь город я положу к твоим ногам.

Она улыбнулась и уткнулась ему в грудь.

Они стояли так долго — обнажённые, сплетённые, на фоне утренней Москвы. Без слов. Без обещаний. Просто — есть.

Через час они пили кофе на кухне. Он — в джинсах и футболке, она — в его халате, который был ей как платье. На столе — свежие круассаны, масло, джем. Прислуга уже приходила и ушла, оставив всё наготове.

— Мне нужно кое-куда съездить, — сказал Максим. — Часа на три. Встреча с партнёрами. Ты побудешь здесь?

— Конечно, — ответила она. — У меня пара сегодня только в три.

— Я пришлю водителя.

— Как скажешь.

Он посмотрел на неё — и вдруг понял, что не хочет уезжать. Не хочет оставлять её одну в этом огромном доме, где каждая комната пахнет чужими деньгами.

— Знаешь, — сказал он, отодвигая чашку. — Возможно, я задержусь.

— Ты же сказал — важная встреча.

— Я передумал.

Она улыбнулась — счастливо, по-детски. И он понял, что готов передумывать ещё тысячу раз, только чтобы видеть эту улыбку.

Но звонок, который раздался через десять минут, разрушил всё.

Максим взял трубку. Слушал. Лицо его каменело с каждой секундой.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я понял. Через час буду.

Он отключился и посмотрел на Сашу.

— Что случилось? — спросила она, чувствуя, как в груди разрастается холод.

— Кирилл, — сказал он. — Он сбежал из клиники.

* * *

Саша почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Как сбежал? — спросила она. Голос — тонкий, чужой.

— Помогли, — Максим говорил отрывисто, сжав челюсть. — Кто-то из его дружков. Светлана, возможно... Я не знаю, кто именно. Но он уже три часа как не в клинике.

— И где он?

— Неизвестно.

Максим встал, подошёл к окну. Спина — напряжённая, как струна. Саша видела, как он сжимает и разжимает кулаки.

— Ты остаёшься здесь, — сказал он. — В доме. Ни шагу на улицу без охраны. Я сейчас привезу людей, они будут с тобой 24/7.

— Максим, я не хочу... — начала она.

— А я не хочу, чтобы он снова до тебя добрался, — перебил он. Повернулся — и она увидела его лицо. Не мужа, не любовника. Хищника. — Ты не знаешь Кирилла в таком состоянии. Когда он в отключке, он — зверь. Он не помнит, что делает. Он не контролирует себя. Но он помнит, из-за кого его отправили в клинику. Он помнит, кто позвонил мне в ту ночь.

— Ты думаешь, он захочет мне отомстить?

— Я знаю, что он захочет.

Она замолчала.

Он подошёл, взял её за плечи — осторожно, но твёрдо.

— Ты будешь в безопасности, — сказал он. — Я обещаю. Ради тебя я весь город переверну. Но ты должна слушаться меня. Хотя бы в этом.

— Хорошо, — прошептала она. — Я буду слушаться.

Он поцеловал её в лоб, быстро оделся и вышел.

Саша осталась одна в пустой кухне — с недопитым кофе, остывшими круассанами и холодом в груди.

Она смотрела в окно, на город, где где-то бродил Кирилл — злой, обиженный, обдолбанный. Который считал, что она разрушила его жизнь.

И впервые за неделю ей стало по-настоящему страшно.

Не за себя.

За то, что могло случиться, когда Максим встретится с сыном.

Она знала, что Максим умеет быть жестоким. Она видела это в его глазах, когда он говорил о врагах, о партнёрах, о тех, кто переходил ему дорогу.

Но сможет ли он поднять руку на собственного сына?

И что будет с ними, когда эта война закончится?

Телефон завибрировал. Сообщение с незнакомого номера.

«Привет, Саша. Скучал. Скоро увидимся».

Она уронила телефон на пол и долго смотрела на него, не в силах пошевелиться.