Он вошел резко, без стука. Хлопнул дверью и застыл темным грузным пятном у входа.

Я не тронулась с места — не понимала, что это значит: Саррис вернулся, чтобы что? Осуществить план или отказаться от плана? И ни мое слово, ни мое действие сейчас ничего не значило — он вернулся с выполненным поручением привести предателей. И привел. Себя.

В сумерках покоев его смуглая кожа казалась еще темнее, длинные волосы отливали изумрудным блеском в цвет глаз, чешуйки у шеи переливались звездным перламутром — он выглядел точь-в-точь так же, как когда я его любила. Но сегодня он хотел меня убить.

— Ты все знала, — сказал он сухо, не поднимая головы и глядя исподлобья. — Знала, что это… я.

Я сильнее укуталась в тяжелый ночной халат: допустим. Но что это меняет? Он замыслил предательство против власти! Его голова должна висеть на пике перед входом в Иглу, а вместо этого он живой и невредимый спокойно стоит как ни в чем не бывало в моей спальне. И я, кажется, сама надеялась, что он придет.

Мгновения тянулись, тишина становилась заряженной, с ней смешивались ярость — оттого, что он снова мог меня предать, и странное облегчение — что не сделал этого. Все тело покрыла неконтролируемая дрожь, но я была не вправе выдать чувств. Как можно ровнее я сказала:

— Мне не важна причина. Я ждала этого все пять лет, что ты подле меня. Выходит, ты оправдал мои ожидания?

— Ты моя, Сейра, не забывай это! — процедил он и сверкнул холодными глазами. Я расправила плечи:

— А ты свободен, Саррис. Я тебя больше не держу. Но предупреждаю — если уйдешь, твоя нога сюда больше не ступит.

Я говорила с каменным лицом, а сердце стучало неистово: он что, вот так запросто готов признаться в покушении на мою жизнь⁈ После того, что я сделала для его народа⁈

— Ты освободила мое племя, и Чешуйчатый Клан навсегда перед тобой в долгу, — вторя моим мыслям, он проговорил глухо. — И я лично. И моя сестра. — Он поклонился, я не шевельнулась. — Вокруг тебя плетутся нити интриг, и все, что я могу — защитить тебя так, как я умею…

— Создавая новые⁈ — я воскликнула. — Сегодня в полдень меня должны были схватить твои наемники! Как ты это расценишь⁈ Что это нормальные отношения? Мы делим с тобой одну постель, Саррис, и если для тебя это ничего не значит, мне… жаль.

— Сейра! — теперь он не сдержал восклика и бросился ко мне. — На мне печать вины за смерть твоего отца, за обман и шпионаж, но твою гибель я себе не простил бы! Этого бы не произошло!

Он замер в шаге от меня, я отвернулась к окну. Его слова ничего не стоили. Даже несмотря на молчание моего хрусталика: я давно поняла, что с чувствами мой дар не работает — они отключают любые рецепторы правды, они куда сильнее и здравого смысла, и самого разума.

— А что же ты делаешь со мной постоянно, если не убиваешь?

Я проговорила тихо, опустив взгляд на свои руки. Их закрывали рукава, но под ними, на моей тонкой светлой коже черными волнами пульсировал яд. Эти страшные нити текли по всему моему телу как клеймо змея, которым он наградил меня, связав наши судьбы обманом. И каждая наша близость теперь оставляла новую линию яда, но каждое наше расставание вызывало смертную скуку, что хотелось выть. И потому днем я ненавидела его за свою слабость, а ночью не могла насытиться силой. До слез, до исступления, до беспамятства…

— Мы найдем способ излечить тебя, — выдохнул Саррис. — За это тоже… прости.

— Не нужно покаяния, Саррис. Ты все уже сделал и все показал. Но я не виню тебя: в том и моя вина тоже — что не могу тебя отпустить. И не буду.

Саррис считал мою слабость. Как всегда. Прильнул мягко, как истинный змей. Его тело было гибким и теплым, даже слегка влажным, с запахом дождя и зелени, и только это заставляло меня терять голову. И, черт возьми, была ли хоть одна причина этого не делать в своих собственных покоях⁈

Он обхватил мои руки, развернул лицом к себе и прижал большой палец к той самой черной нити у меня на запястье. Я задохнулась: он знал, где болит. Знал лучше, чем я сама, и если он сейчас меня поцелует, я снова упаду в бездну. Пропаду от себя самой и всего мира. И в чем же тогда будет смысл глупого вмешательства Сарриса в процесс собственного покушения? Ведь я и так уже погибаю…

— Ты будешь править вечно, Сейра, — раздался его шепот возле моей шеи, и я невольно выгнулась, раскрывая полы халата. Тело пошло дрожью: я не могла противиться! Он прав: я в его власти, его яд, его близость связывает нас с каждой ночью крепче. Несмотря на то, что его невозможно простить, несмотря на то, что он не единожды предал и сейчас… пришел меня успокоить.

— Твои враги падут, только позволь мне закончить начатое…

Я звучно выдохнула, его губы скользнули по моей шее — вслед за черными дорожками на коже, но я не испытала боли, только легкое головокружение, как от бокала вина, и он это чувствовал. Его губы скользили по шее, а черные прожилки под кожей, словно живые, тянулись к теплу его поцелуев, становясь темнее и выпуклее, будто желая вырваться наружу и обвить его.

— Если бы ты не остановила меня сегодня, Лисандра уже не была бы твоей конкуренткой…

Он рывком обрушил на пол мой тяжелый халат, сжал плечи и внимательно посмотрел своими глубокими изумрудными глазами:

— С тобой бы ничего не произошло, моя любовь, — сказал он серьезно. — Все выглядело бы так, что покушение подстроила она, и ни у кого из придворных не осталось бы сомнений в ее вине.

— Но я узнала, Саррис…

Я прошептала на полувыдохе, открывая грудь его поцелуям. Прозрачная шелковая сорочка скользнула по изгибам и собралась на бедрах. Он прижал меня к стене:

— Кто… меня предал?

Его голос стал холодным, взгляд опустел, но я знала, как нужно ответить: впилась в его губы и что есть силы прижалась к его гибкому торсу. Он запустил ладонь в мои волосы, я обвила ногой его ногу, и Саррис чуть зарычал: от обиды, что не призналась? Или от сдерживаемого желания?

Но я решила не сдерживаться: если признаваться в чувствах, то до конца, если чувствовать яд в своих венах, то в экстазе, и если молчать, то в страстном поцелуе.

Его руки коснулись моих бедер, яд внутри запульсировал дикой, мучительной негой. Это было обострение моей болезни до пика наслаждения. И так продолжалось каждую ночь на протяжении пяти лет, когда мы были рядом: противостояние, походившее на исцеление, и страсть, затмевающая собой любой рассудок.

Мы рухнули на постель в изнеможении, сгорая от желания друг друга, в забвении того, что было и совершенно не осознавая, что будет. Я не знала, врал ли он. Но знала точно: если Элион променял шпиона на артефакт, значит, мой дар для него сейчас важнее трона. А это меняло все расстановки. Это значило, что я, моя болезнь, моя разбитая воля стали самым ценным ресурсом в Талгааре. И Саррис, прижимающий меня к себе, был уже не оружием Элиона, а… сторожем у клетки с самой ценной птицей. И этот страж, кажется, забыл, кому служит, и думал, что по-прежнему любит меня.

Но тогда я ошиблась: он все-таки ушел. Стер воспоминания обо как о чем-то греховном взамен на мою жизнь. Не помогло. Все мысли о нем теперь вызывали лишь ядовитую боль, и потому я не хотела в этом оставаться. Все чаще в моей памяти возникали фрагменты моего исцеления: когда черные разводы на теле сменила ярко-алая раскаленная медь.

* * *

Печи дымили на полную. Даркхан собственной персоной присутствовал на выплавке меди в главной кузнице Коварна. Жидкий оранжево-красный металл растекался по формам, уходил на закалку, ковку, обработку и высылался в самые разные районы Медных Копей. Оружие и доспехи сейчас требовались и на границе с Хрустальными Рощами, и на рудниках, где по-прежнему происходили вооруженные стычки. Такими темпами оружие могло начать пускаться в обиход сразу за пределами кузниц: волнения доходили и до столицы, но Даркхан пока наблюдал. В конце концов, при нем теперь находилась благородная союзница, и он был готов посмотреть на ее действия во всей красе.

А сам вышел в народ. Надо было показать сплоченность и единства духа своим примером. Так, из-под его молота летели искры, медь в руках плавилась от внешнего жара, стекала по запястьям и соединялась со сплавом в огромных чанах с кипящим металлом. Раскаленную металлическую жижу разбавляли струи соленого пота: он заливал глаза, стекал по лицу, копился на спине, под лопатками и блестел на коже. Даркхан рычал на неудобства, но продолжал плавку, даже не глядя на своего напарника — учителя юности Борена.

Увидев Даркхана утром у дверей своей кузницы, он сначала запротестовал, уверяя, что справится с подмастерьями, но Даркхан настоял: навести порядок нужно было собственными руками. И это как ничто иное стирало изнутри тревожность.

— Что стряслось-то хоть? — перекрикнул гул мехов Борен. Его густые усы чуть шевельнулись, из-под неуклюжей шляпы высунулись озорные глаза. — С рассвета молчишь, как рыба!

— Прости, Борен! — отозвался Даркхан, вручную поднимая формы и направляя в них потоки раскаленной меди. — Нечем похвастаться.

— Да коль пришел, говори как есть уж! А то с юношества тебя не видел — как ушел в свое царствование, так хоть заглянул бы!

— Прости, Борен, — повторился Даркхан, опуская выплавленные мечи в чан с водой и глядя на шипящие пузырьки, — нет у меня такой роскоши заглядывать в места, где все налажено. Моего участия требуют худые участки…

Он оторвался на миг, подозвал подмастерий и вручил им пустые формы. Те без лишних указаний направились на места. Даркхан вытер раскаленные ладони об огнеупорный фартук, смахнул со лба крупицы пота и, оперевшись о рабочий стол, впервые с рассвета наконец выдохнул. В горле застряла горечь, но даже глоток воды в рот не лез, в ушах стоял непрерывный гул, в висках колотило. Хорошо. Это лучшая встряска от всего происходящего снаружи. Жаль только, что нельзя остаться тут до ночи. Или лучше — навсегда.

— Коли налажено, так почему пришел тогда? — хитро спросил кузнец. Даркхан стянул защитную маску, растрепал волосы и впервые за день осознанно взглянул на учителя.

Борен постарел: осунулся, сгорбился, время добавило седины в бороду. Но блеск в лукавых глазах стоял тот же.

— Все ты знаешь, хитрец, — отмахнулся Даркхан. — Но неужели мало причины навестить старого друга?

— Тебя избрал народ Копей, ты наш оплот и символ веры, так что… да, Даркхан. Теперь мало.

— Тогда считай, что мне нужно было хорошенько подумать, — признался Даркхан и снял огнеупорный фартук с рукавицами. Солнце перевалило за полдень, он и так задержался здесь, и наверняка уже скопилась целая гора дел, требующая его внимания.

— Не поделишься с наставником?

Борен ухмыльнулся и кивнул в сторону выхода, намекая, что не помешало бы уже выйти наружу. После жаркой работы у наковальни полуденный зной Копей покажется спасительной прохладой. Даркхан не стал возражать: проветриться и правда хотелось. И напоследок обмолвиться парой фраз со старым учителем.

Борен оставил указания подмастерьям, и вместе они вышли наружу.

Ощущения не обманули: несмотря на раскаленное солнце, под навесом у входа в кузницу и правда можно было дышать. Даркхан растекся в блаженной улыбке и размял плечи: давно он не отводил душу! Учитель посмотрел лукаво и устроился на деревянной лавке у входа. Здесь была зона для склада инструментов, а в особенно напряженное время также проводилась выплавка и ковка. Но сегодня это место пустовало, и Даркхан с радостью занял место рядом с Бореном.

— Про женщину с Одиноких Холмов молва пошла, — начал он осторожно. — Мол, пленила тебя и околдовала, забрала рабов и рудокопов и теперь имеет над ними власть, как над своими.

— Она пытается доказать свою верность, вот и посмотрим, — кивнул Даркхан. — Я дал ей свободу в Коварне, она вправе делать все в рамках нашего закона — на цели и благо королевства.

— Не верь, — настоятельно сказал Борен, что Даркхан скривился: давненько он не получал наставлений! Да и слушать надо было через раз. Но тот лишь хохотнул и дополнил: — Жениться по любви не настаиваю, но как бы она тебе потом счет не предъявила за восстановленное доверие.

— Пока что этим не пахнет, — буркнул Даркхан, глядя на пустую улицу. — Люди по домам прячутся, боятся повстанцев и завоевателей.

— Да… слухи всякие ходят, — протянул кузнец и почесал бороду. — Со своими разберемся, но как бы Сейра Вельгарн к нам вторгнуться не решила! И об этом вполголоса поговаривают…

Даркхан скрестил руки на груди и нахмурился: кто-то разносит сплетни. Значит, кто-то перехватывает послания, а затем пускает шепоток. Элион? Маловероятно — он держит нейтралитет Талгаара. Но кроме него о тонкостях стратегии знают единицы!

— Думаешь, у нее хватит мощи взять Коварн? — со скепсисом заметил Даркхан, но посмотрел на кузнеца с интересом. Тот пожал плечами:

— Незачем ей Копи в таком состоянии. Да и прежде — тоже. Обида ей движет, отчаяние… тревога, возможно. Правда она не может помахать молотом в кузнице, вот и находит другие пути.

Даркхан рыкнул и отвернулся: укол прозвучал и в его сторону, но ответить он не мог — причину этой междоусобицы он унесет с собой в могилу.

Потому он промолчал, а Борен выдохнул и спросил с внезапной улыбкой:

— Странная штука — любовь, да? — Он сложил руки за головой, открыл лицо солнцу и растянулся на скамье. Даркхан медленно повернул голову и навострил уши. — Может успокоить, как мягкий рассвет — раненую душу, а может истязать и разворотить все нутро, как яростный зверь. Да так, что не останется живого места. И мы идем, завороженные, не думая, свергать империи, рушить мосты, сжигать чувства, даже не задумываясь, во имя чего это все на самом деле. Во имя любви? — Старик тихонько хмыкнул. — Думаешь, такую бы плату она хотела?

Даркхан отвернулся. Конечно же, Борен ничего не знал. Он просто… очень чутко чувствовал жизнь и его мотивы: не зря все детство и юность они были не разлей вода. Но что это меняло сейчас?

— Тебе бы проповеди читать, старина, — хмыкнул Даркхан и, сложив руки на коленях, глянул чуть исподлобья. — Но порой бывают условия, которые мы не можем переступить.

— Любовь безусловна, — был ответ. Борен сощурился и, убедившись, что Даркхан смотрит, закрыл глаза, выдохнул и снова подставил лицо обволакивающему влажному зною. — Остальное — лишь оправдания для слабаков. А в тебе, мой друг, я никогда не замечал слабости.

Кулаки сжались сами: это все она! Она — его слабость! До сих пор! И по той причине, что не прекращается война и их армии несут потери, и вообще… все не то! Все не то ровно с тех пор, когда они расстались с Сейрой: когда он навсегда исцелил ее.

— Я тебе ничего не рассказывал, — сказал он сухо, глядя себе под ноги. — Но ты и так все понял без лишних слов. И я даю тебе слово, что не разрушу Коварн из-за своей слабости. И во имя силы прекращу восстание.

— Во имя любви, — кивнул Борен и протянул ему руку. — И не тронешь Илмарис.

Даркхан помедлил. Медь на его руке, несмотря на плавящийся воздух, вдруг притаилась и застыла незамысловатым узором. Встретился взглядом с учителем и понял — нечего спорить, когда он прав. Как всегда. И потому ничего не оставалось, как ответить рукопожатием.

А затем он пошел по пустым улицам столицы — уставший телом, но словно исцелившийся изнутри. Все просто: любовь лечит и болезни, и раны, и души. Ему ли не знать это лучше, чем кому-либо?

И он вспомнил — будто проснулся. Будто добыв Цветок Лианы для Сейры год назад, он забыл о самом главном: они исцелили друг друга! Они — кровные враги по завету испокон сложившейся власти. И когда они пошли по чувству, а не по слову, вдруг все стало хорошо.

Он снова зарычал от воспоминаний и от бессилия. Где был верный шаг, а где просчет? Но как он мог оставить ее без защиты, когда ее тело снова покрыли страшные ядовитые разводы? Он сделал то, что должно. Даже если она его никогда не простит.

Замученный мыслями и жарой, подходя к главной площади Коварна, Даркхан свернул в дикий сад. За ним никто не смотрел, и потому сад напоминал первозданные джунгли — лучшее место для уединения парочек или укрытий для вражеских агентов. Не то, чтобы он хотел раскрыть тех или других, но охладить голову в тени широколиственных деревьев не помешало бы. А еще лучше — нырнуть в озеро.

Но предаться сладким грезам об отдыхе он не успел. Ступив за пределы ровно выложенной каменной брусчатки, он спустился к аллее уставших себ, нырнул в дебри и… попятился, словно от огня. По спине прошел холодок, лицо исказилось гримасой недоумения, и сердце упало в пятки, когда он услышал самое простое, что только можно услышать в жизни:

— Здравствуй, Даркхан Железный Клык. Поговорим?

И против такого приветствия у него не было ответа. Потому что здесь, под скелетом некогда цветущей омелы, в плаще, сотканном из теней и лунной пыли, его ждала собственной персоной Сейра Вельгарн.