Шла война. Тогда я и не знал, какой это был год, да мне и ни к чему вроде было это, но сейчас, по необходимости, прикидывая, могу предположить, что шел тысяча девятьсот сорок третий: Все помнится так, словно произошло только вчера.
Мы с мамой идем по рядам хлопчатника с покрасневшими от мороза стеблями, собираем курек, бурые, сморщенные коробочки хлопка. Вдруг видим: что в нашу сторону направляется почтальон, наверное, один из самых почитаемых и известных людей наших аулов того времени. Все аульчане ждали его с великим нетерпением, но в то же время и побаивались: а вдруг принесет какие-нибудь дурные вести?
Завидя Бакы, мы с мамой обрадовались, заулыбались ему навстречу уверенные, что он принес нам письмо от отца. Но нет, поздоровавшись, он не полез, как обычно, в сумку, чтобы вручить нам долгожданное письмо, а пристроился на соседнюю грядку хлопчатника и стал собирать курек, чтобы не отрывать нас от работы своим разговором.
— Гельнедже, у нас в народе говорят, что всему, что должно случиться, предопределено свое время и час, — начал он издалека.
— Все, изреченное народом — мудрость, — ответствовала мама сдержанно.
— Так вот, и у меня, кажется, наступил час и срок, предопределенный судьбой. Пришла бумага, предписывающая идти на фронт…
— Вот как? — застыла мама, глядя печальными глазами на Бакы. — Желаю тебе, сокол наш, живым-здоровым поехать, живым-здоровым возвернуться, чтоб голова твоя была каменной…
Не удержался и я, чтобы не вставить словечко:
— Увидишь отца, передай, чтобы почаще писал. А то ждешь тут, ждешь..
Почтальон Бакы улыбнулся и заговорщицки подмигнул мне:
— Увижу твоего отца, братишка, скажу, хватит, достаточно вы тут повоевали, оставьте добить фашистов нам, а сами возвращайтесь к своим детям. Вот попомни мое слово, так и скажу ему.
Обещание почтальона обрадовало меня, точно он уже в самом деле встретил моего отца в необъятных просторах фронта, сказал ему эти свои веские слова и отправил его восвояси домой.
Между тем Бакы-ага, не совсем уверенно, исподволь, перешел к истинной цели своего визита.
— Гельнедже, мы тут подумали, прикинули вместе с председателем колхоза и решили, что лучше и не придумаешь…
Мама, слегка встревоженная, с ожиданием глядела на почтальона.
— Так вот, посоветовались мы и нашли, что ваш сын подходит на мое место почтальона как никто другой. Парень он грамотный, смышленый. Думаю, если он пойдет на эту работу, не прогадаете. Колхоз, вы знаете, выделяет почтальону лошадку. Ее можно использовать иногда и для своих нужд: что отвезти куда, что привезти, мало ли что… Как-никак помощь семье фронтовика…
Предложение Бакы обрадовало нас с мамой, хотя, признаться, заставило и призадуматься. Первой свои опасения высказала мама.
— Спасибо на добром слове, Бакыджан. Может, и легче было бы мальчику почту развозить, чем горбиться на поле. Да и лошадка, как говоришь, подмогой оказалась… Но меня, вот что смущает, — вздохнула мама и помолчав, продолжала: — В последнее время, сам знаешь, что участились случаи воровства, а то и грабежа. А вдруг отнимут злые люди у малыша колхозную лошадь? Не приведи господь, и с самим что-нибудь сделают. Нет, нет, Бакыджан, пусть уж на поле, хоть и трудновато, при мне самой, работает. Спасибо вам с председателем, конечно, но это невозможно…
Я вначале подумал: «Стану почтальоном, вот буду радовать всех письмами с фронта! На коне буду разъезжать, как сам председатель колхоза! Все будут почтительно здороваться со мной, встречать возле дома!» Но тут, совсем некстати вспомнил я об Аджап-эдже и мне сразу расхотелось занимать новую должность.
— Нет, не пойду в почтальоны, — заявил я решительно вслед за отказом мамы.
Если в ауле был какой самый труднодоступный дом, то, несомненно, это был дом Аджап-эдже. Во-первых, он стоял далеко в стороне от главной дороги, во-вторых, его охраняла свирепая, громадная, как теленок, собака. Но будто всего этого мало, возле дома Аджап-эдже выкопали широченный и глубочайший арык, сделав доступ к нему со стороны дороги практически невозможным: моста через арык не было. Говорили, что этого захотела сама Аджап-эдже, боясь «недобрых злых людей, шастающих по большой дороге». (Как она сама справлялась с переправой — загадка для меня до сих пор).
Со стороны дома препятствие было легче преодолеть: взбираешься на ствол финикового дерева, нависшего над арыком, и спрыгиваешь на другой берег. Но перейти арык в обратном направлении было целой проблемой. Можно было, правда, взобраться на дерево, растущее на этом берегу, чересчур толстое и прямое, затрудняющее восхождение, попытаться прыгнуть на другой берег, имея все шансы угодить в самую середину арыка, полного некоей серо-коричневой массой. Если даже, скажем, тебе удалось достичь заветного берега, там тебя ожидал, зло оскалив клыки и грозно рыча, Акбай, громадный пес с черными пятнами на белом лбу. Мало, что он имел обыкновение не отступать ни на пядь, но уж коли ты забрел в его владения, он мог не пустить тебя и обратно. Поверни только — прыгнет сзади и поминай как звали!
Поэтому я и поспешил отказаться от заманчивой должности почтальона. Но не таков был Бакы, чтобы отступить от своего. Уговорил-таки он нас с мамой и в тот же день, не откладывая в долгий ящик, посадил на круп своей клячи и повез меня в районный центр, чтобы показать, где и как получать письма и газеты в дальнейшем.
На следующий день тоже мы поехали в райцентр вместе. Только на этот раз Бакы должен был уезжать дальше, на фронт, а я, получив газеты и письма, которые всегда напоминали мне мамины треугольные пирожки с мясной начинкой — пишме, вернуться обратно в аул.
Стоял морозный день. Выйдя из почты, я еще раз перебрал письма, надеясь, что обнаружу папин треугольник, но напрасно. От папы опять ничего не было. То ли от расстройства, то ли от холода, который пронял меня до косточек, пока стоял на улице и перебирал письма, я стал дрожать, как в лихорадке.
Устроившись в седле боком и отвернув лицо от встречного ветра, я заспешил в аул. Лошадка моя знала дорогу и, кажется, тоже замерзла и спешила домой — шла довольно ходко и без понуканий. В езде мне показалось, что мороз теперь не такой уж крепкий и ветер дует не такой свирепый. Не знаю, сколько я проехал, как вдруг до моего слуха донесся чей-то резкий окрик:
— Эй, парень, стой, остановись!
Я натянул повод лошади, с удивлением обнаружив, что еду мимо дома Аджап-эдже. Уже добрался до аула!
— Салам алейкум, тетушка!
— Здравствуй, дите мое! Какая радость, что помощнички растут, как весенняя трава в песках после дождичка, заменой становятся отсутствующим и уезжающим! Нелегко, небось, да ничего, сынок, минуют и эти черные дни. Я слышала, ты почтальона нашего Бакы заменил, да будь благословенна мать, взрастившая такого джигита!
— Да, Аджап-эдже, теперь я почтальон.
— Дай бог тебе здоровья, мой сын. Не принес ли ты письма от моего сына Джума-джана?
— Сегодня нет, бабушка. Может, завтра будет…
— Да сбудутся твои слова, мой верблюжонок. Говорят, обещания безгрешных сбываются. Какие же у вас грехи, у бедных детей?! Теперь, сынок, когда будешь проезжать мимо вон того финикового дерева, не забудь крикнуть: «Аджап-эдже!» — ладно, сынок? Я тут и выйду к тебе…
— Хорошо, тетушка.
— А «Пейнир» ты сегодня тоже не принес?
— Какой пейнир, бабушка? — опешил я. — Мы такие вещи не носим…
— Как не носите? Да ведь все время носили, вот в последнее время только перестали… Бакы-почтальон говорил, что люди, делавшие тот журнал, все ушли на фронт. Я-то надеюсь, вдруг они уже вернулись и опять начали выпускать свой «Пейнир»…
— Ах, вот о чем вы… А то говорите «пейнир», я и думаю, что за брынзу мы должны развозить?.. — Я облегченно вздохнул и продолжал, напустив на себя солидный вид: — Выходит дело, Аджап-эдже, вам сразу сообщить, как только выйдет очередной номер журнала «Пионер?»
— Да, сынок, да, обязательно. Этого дня жду — не дождусь. Как только принесешь мне «Псшшр», ты только крикни вон у того финикового дерева: «Аджап-эдже!» — сразу получишь суюнчи. Нарядный халат давно приготовлен, лежит в сундуке!
С того дня я перестал бояться неприступного дома тетушки Аджап. И ее страшного пса Акбая. Однако мне, к сожалению, и не пришлось ни разу сделать попытки преодолеть неприступный арык, отделявший дом старушки от большой дороги, не довелось ни разу крикнуть «Аджап-эдже!», как того она просила. На ее имя не было ни одной корреспонденции.
Я ее не звал, но она, каким-то пятым чувством уловив мое приближение, каждый раз птицей вылетала к арыку, в надежде получить весточку от сына. Но я так до конца войны и не сумел доставить ей это счастье.
Еще два года работал я почтальоном — после войны, но и за это время не пришлось мне принести ей какую-либо радостную весть, чтобы заполучить заветную суюнчи — нарядный халат. Хотя мне хотелось порадовать старушку вовсе не из-за этого…
Прошли месяцы, годы. После семилетки я перебрался в город, чтобы продолжить учебу в полной средней школе. Однажды, идя по школьному двору, я увидел толпу ребят, окруживших пионервожатого. Подойдя поближе, я обнаружил, что тот читает детям новый номер журнала «Пионер».
«Пейнир!» — полыхнуло у меня в голове и я, протиснувшись к пионервожатому, горячо обратился к нему:
— Знаете, в нашем ауле живет старая женщина, Аджап-эдже. У нее был единственный сын, он ушел на фронт и пропал без вести. Ни одного письма не дождалась старушка от него… Но не знаю почему, Аджап-эдже ждала очередного номера этого журнала, который вы сейчас читаете, так же, как писем от родного сына… Журнал в войну перестал выходить, потому что все его сотрудники ушли на фронт, и естественно, старушка не могла получить его очередного номера… А теперь… теперь я вижу, что он вновь, начал выходить… Хорошо бы отнести его старушке. Дайте мне журнал на один денек, я его вам обязательно верну!..
Я боялся, что меня поднимут на смех, скажут, ишь чего захотел и потом, зачем, мол, старой бабке пионерский журнал, по ничуть не бывало. Парень-пионервожатый с готовностью протянул мне помер «Пионера».
— О чем речь, дружище, возьми, отнеси его своей Аджап-эдже. У меня есть еще несколько экземпляров.
Я был бесконечно рад, что привезу Аджап-эдже первый послевоенный номер «Пионера». Конечно же при этом я думать не думал о том прекрасном нарядном халате, который некогда обещала старуха в виде суюнчи, едва я доставлю ей новый номер журнала. У меня крепко сидело в памяти, как старуха, не получив от сына долгожданной весточки, каждый раз справлялась:
«А «Пейнир-то» тот, не вышел еще? Ах, поскорее бы уж появился, какая была бы это радость, сын мой!..».
…Вот я и у того самого арыка, напротив финикового дерева Аджап-эдже. Сердце бьется так, словно готово выпрыгнуть из груди: сегодня я решился взобраться на то самое толстое, высокое и слишком прямое дерево, хотя еще слишком велика была опасность грохнуться в самую середину бурного арыка с его мутно-серой водой. Меня не страшил даже страшный пес Акбай. Кстати, сейчас его утробного устрашающего рыка почему-то не было слышно… Может, его уже нет?
Решено — сделано. Я благополучно приземлился на том берегу. Лая собаки нет. Но поднимаясь на ноги, я заметил, что навстречу мне со всех ног ковыляет Аджап-эдже.
Подбежала, обняла — и, гладя мне лицо, проговорила:
— Только было вздремнула, вдруг слышу, кто-то громко крикнул: «Аджап-эдже!» Я уж и голову не ломала, кто бы мог это быть, точно знала, что ты!
— Да, это я, бабушка Аджап. Я вам принес новый номер журнала «Пионер».
Аджап-эдже как-то сразу вся сникла, побледнела. Ясно, что ждала она от меня совсем другое. Я уж и не знал теперь, хорошо ли, правильно сделал, что притащился к ней с этим номером журнала, но, к счастью, старушка сама рассеяла мой сомнения.
— Я так и думала, сынок, что я непременно получу из твоих рук добрую весточку о Джума-джане. Дай бог тебе много-много лет жизни, дпте мое, и счастье безоблачное! Зайдем в дом и ты мне прочитаешь…
— А что читать, Аджап-эдже? Стихи Или рассказы?
— Читай то, что написано про Джума-джана, мой родной…
«Про Джума-джана…» — повторил я про себя, пытаясь скрыть замешательство.
По дороге в аул я прочитал журнал от корки до корки, но, признаться, ничего про Джуму, сына Аджап-эдже, не обнаружил. «Неужели я пропустил что-то, написанное о нем? — засомневался я. Почему старуха так уверена, что здесь обязательно должно быть написано о нем?»
Я вновь тщательно перелистал журнал от начала до конца.
— Нашел, мой верблюжонок? — все нетерпеливее спрашивала старуха.
Увы, в журнале не было и упоминания имени Джумы. Я не знал, что отвечать Аджап-эдже, боялся, что любым своим ответом сделаю ей больно, и все тянул:
— Сейчас, Аджап-эдже, сейчас…
Старушка сама помогла мне выйти из трудного положения. Она поскидала со старого сундука сложенные на нем одеяла, открыла тяжелую крышку и вытащила тщательно свернутый сверток. Когда Аджап-эдже развязала его, в нем обнаружился старый, пожелтевший от долгого его хранения, номер журнала «Пионер». Старуха протянула его мне.
— Вот здесь фотография Джума-джана и то, что написано про него. — Она вытерла глаза концом головного платка. — Прочитай, пожалуйста, то, что написано вот здесь, жирными буквами. Читай вслух, твоим голосом я хочу проверить то, что там всегда было написано…
Я начал читать место, которое указала Аджап-эдже:.
«Дорогие ребята! В этом очерке мы рассказали вам об одном дне из жизни Джумы Курбанова. Надеемся, вы убедитесь, что один, самый обычный день его жизни полон интереснейшими и прекрасными событиями. Впоследствии мы обязательно продолжим свой рассказ о его боевых делах в учебе и труде».
Теперь мне стало понятно, почему Аджап-эдже с таким упорством и нетерпением ожидала выхода очередного номера журнала «Пионер». Она не верила, что он не сдержит слово, поскольку обещал в дальнейшем рассказать «о боевых делах» ее сына «Джума-джана… Ну, подзадержались немного люди, но не играли ведь, на фронте были, вот и не успели сразу рассказать о боевых делах ее сына…
— Вот смотрите, Аджап-эдже, — сказал я уверенно, словно человек, вдруг обретший истину, — здесь указано, что это первый номер журнала. Здесь написано еще, что журнал еще обязательно расскажет обо всех таких парнях, как Джума-ага, ваш сын.
— Да сбудутся твои слова, сынок. Видишь как: эти ребята с «Пейнира» все ушли на фронт, теперь вернулись и продолжают свое дело. А почему бы не вернуться живым-невредимым и моему Джума-джану, чтобы продолжать трудиться на своем поле? Я верю, что он еще обязательно вернется. И ты верь, сынок, хорошо?
Тонкое, иссохшееся тело Аджап-эдже сотрясалось от рыданий. У меня в горле стоял колючий комок, который я не мог ни вытолкнуть, ни проглотить.
— Да, конечно, — ответил я тихо. — Я буду верить…
Аджап-эдже не слышала меня. Она все смотрела на портрет сына, напечатанный на странице журнала, вышедшего в свет еще задолго до начала Великой Отечественной…
Перевод Э. Умерова