Рассказы о Каракумах
Пустыня Каракумы большая. Очень большая.
Она принадлежит к самым обширным пустыням мира.
Глазом всю ее не охватишь. Даже если глядеть с самолета. Но я про это сейчас не думаю. Ступив на ее кромку, я кричу во все горло.
— Пу-сты-ня, здравствуй!
И кажется, слышу, как она отвечает:
— Здравствуй!
Песок, песок, песок…
Прильнешь в самолете к оконцу — бесконечными грядами топорщатся барханы. Точно внизу море, а на море-шторм. И волны гуляют.
Нет, даже не море — океан.
Смотришь и удивляешься: как похожи океан и пустыня. Сходство разительное.
Я иду по песку, потихоньку всхожу на бархан. Стою на вершине.
Этого бархана ни на одной карте нет. Даже на подробной. Нет у него и названия. Безымянный бархан. Их в Каракумах множество. Кто в пустыне бывал, тот видел похожий. Но все ли были? Все ли видели? Не все.
Не видеть бархана — не пробел. Подумаешь, бархан! Можно жить, никогда про него даже не услышав.
И все же, по-моему, всякому любопытно узнать, что есть на свете такая земля — Каракумы. Что есть в Каракумах песчаные барханы. Что каждый бархан — вся пустыня в миниатюре. В нем и на нем — есть все, что есть в Каракумах. И растения, и животные. Вся флора и фауна.
Бархан — поразительное место. Вроде зоопарка. Да не в клетках, а на свободе.
Я стою на вершине бархана. Золотые крупинки блестят под лучами солнца. Небо ясное-ясное и очень глубокое. Без дна. Голубое-голубое. Его и сравнить не с чем. Не найдешь подходящего слова.
Смотрю вокруг и думаю: кто расстелил на песке этот чудный алый ковер? И сам отвечаю: весна!
Вот так: надо мной голубое, а вокруг зеленое и алое, узорчатое.
Кроме меня никого нет. Но я знаю: это не так. Я-то здесь гощу. А хозяева… Они рядом, только их не видать. Звери, птицы, насекомые… Они здесь постоянно.
Здесь и повсюду — в необъятных Каракумах.
Есть слова веселые, счастливые. «Цветок», «сад»… Слово «пустыня» не такое. Слышишь: «пу-сты-ня» — и незаметно для себя сжимаешься. Становится не по себе. Страшновато.
Однако тот, кто здесь побывал, увидел: и у пустыни есть свое обаяние. Временами здесь даже по-своему весело.
Радостно бороться, радостно преодолевать трудности.
Травы и кусты борются с песками. Стремятся связать их, скрепить, остановить. А животные приспосабливают травы и кусты под жилье. Они постоянно борются за жизнь.
Живут в пустыне и люди.
Вон чабаны — они пасут стадо.
Вон геологи — они ищут нефть, газ.
Спустишься с бархана, а между барханами колодец.
Длину колодцев раньше измеряли локтем.
Есть колодцы глубиной в сто, в сто пятьдесят двойных локтей. А то и в двести. Двести двойных локтей — это двести метров.
Трудно поверить, что его вырыли человеческие руки. Профессия колодезника редкая и уважаемая всеми.
Есть колодцы, где пресная вода. Суйджи-кую. Суйджи — сладкий, колодец — кую. А в иных колодцах вода соленая, горькая. Горький колодец называют Аджи-кую.
Бывает, что и пресная и соленая вода в одном и том же колодце. Как так? А вот так. Соленая вода плотней, тяжелее пресной. Поэтому они не смешиваются. Сверху пресная, внизу соленая. На самом дне — горько-соленая.
Поздней осенью, когда пресную воду вычерпают за лето, колодцу полагается дать передышку. Отпуск. Колодец устал. Вот пройдет зима со своими снегами и дождями, вот прошумят вешние дождики. Подымешь из колодца ведро и можешь пить: вода опять сладкая.
Малосоленую воду пьют и верблюды и овцы. Даже если в литре двенадцать граммов соли, в зимний день вода для овец годится. Но человека такой водой не напоишь. Человеку нужна пресная вода.
От колодца к колодцу проложены дороги. Ни ветры, ни ураганы не засыпают эти дороги. Не зарастают они травой. Не стираются от времени.
По этим дорогам ходят веселые мужественные люди.
Я стою на вершине бархана. Бархан для меня, как открытая книга. Я листаю ее и вижу на полях особый узор. Настоящий орнамент: следы жизни в пустыне.
Вот смотрите: словно кто-то проволочил за собой длинную веревку. Здесь проползла змея.
Вот след, напоминающий змеиный. По обе стороны полоски симметричные ямочки. Как вышивка. Здесь пробежала ящерица.
Свои следы оставили суслик и дрофа, лиса и заяц. Коршун и пустынный воробышек. Тушканчик и паук-каракурт.
Не робейте, всходите на бархан. На следующей странице отпечатаются ваши туфельки.
Песчаные бури бывают только летом. Зимой, после дождя и снега, пески тяжелеют. Не курятся барханы, Не пылят.
Пришла весна, пустыня в зеленом халате. У подножия бархана разворачивает листочки низкорослый, мягкий саксаульник. Он стелется по земле. Такой называют чети.
Рядом вырос какой-то нарост, выступ. Бугорок.
— Я нашел гриб! — обрадовался ежик.
— Какой-то странный, — сказал заяц.
— Хороший гриб, — обиделся ежик.
Черепаха дожевывала фиолетовый листок лебеды.
— Это не гриб, — сказала она важно. — Это домик.
В нем живет жук-скарабей. Не верите, откройте дверку.
Заяц протянул лапку и робко открыл дверку. Тут же показалась головка. Она была похожа на голову кобры! Только маленькая.
Заяц испугался и отпрянул.
Подошел тушканчик.
— Не бойся, заяц! Это не кобра и не скарабей.
— Привет, приятели! — прошелестела головка. — Меня зовут чомуч. Я хоть и не животное, но тоже живой. Живу у бархана. Я буду здесь до тех дней, когда наступит жара. Вырасту, расцвету… И от меня даже появится тень. Приходите ко мне посидеть в тени!
И верно, можно посидеть в тени чомуча. Его обширные листья напоминают арбузные. Стебель длинный, толстый.
Чомуч идет в рост, когда пустыня вокруг уже хорошо прогрелась и пропиталась влагой. И трава высокая.
Сперва на песке возникают два-три крохотных листочка. Словно ниоткуда. Они стелются по земле. И вдруг из середины стремительно вырывается ствол. Как рука. Сильный, толстый. Если чомуч не сорвут, не съедят, не затопчут, он вырастет в человеческий рост. И зацветет желтыми цветочками.
Я не случайно сказал: «не съедят». Молодой чомуч съедобный. Проросшие нежные листочки с удовольствием щиплют не только овцы и козы. Им лакомятся люди: дети и взрослые. Правда, чомуч чуточку горчит. Но эта горечь, пожалуй, приятная. В ней есть особая прелесть.
Когда я был маленьким, то ходил по весенней пустыне и грыз молодой чомуч. И сейчас стою на бархане и лакомлюсь, как в детстве, свежим листочком.
Я слыхал от чабана, что дети, которые пристрастились к чомучу, лучше переносят жару и холод. И я горячо рекомендую его всей детворе пустыни.
Ученые называют чомуч иначе: ферула. А мы по-своему, по-народному.
Выбрался из норы тушканчик и на песчаном бугорке устроился поудобнее. Сидит себе на одном, месте, точно его кто привязал к колышку. Посвистывает.
— По-моему, тебе пора завтракать, — говорит черепаха. — Неужели травка тебе не по вкусу? Она такая ароматная.
Тушканчик только вздыхает.
— Ты могла бы уже заметить, черепаха, что мы не едим зеленые побеги. Мы всегда ждем, когда трава отцветет и у нее появятся семена. Это и будет мой завтрак.
Помолчав, тушканчик добавил:
— Между прочим, я давно хочу тебе сказать, что ты ужасная обжора. Оставь мне немного травы, пожалуйста.
Он так и сидит все время, не пошевельнувшись. Греется на солнце. Подремывает под теплыми лучами.
— Какой чудак, — говорит черепаха, — спал бы себе в норе до той поры, когда травка отцветет. Зачем ты вышел?
— Эх, черепаха, я бы и сам не прочь поспать, да вот не спится. Как побеги зашелестят, просыпаюсь. Меня будит их зеленая музыка.
И тушканчик погладил травинку лапой.
Я стою на вершине бархана и думаю: нет, пустыня не пустая. Попробую перечислить многолетние растения. Значит так: саксаул, селин, борджак… Добавим к ним созен и полынь… Затем черкез, чети, кандым… Растений однолеток даже и перечислять не берусь: их очень много.
Мне кажется, и сейчас среди растений пустыни таятся такие, что неизвестны ботаникам. Ведь в каждой лощине, на любом пастбище, на всяком бархане свой мир.
Не хотят весенние травы, чтобы стала сахра[1]— безжизненным полем. Они слегка вянут под жарким солнцем и на корню превращаются в сено. При этом они сохраняют свой аромат. И даже краски!
Они словно зовут человека своими красками, радующими глаз.
Если бы человек относился к пустыне подобрей, поразумней!
Люди не приходят сюда пешком. Они приезжают на больших машинах, на тракторах. Люди заготавливают дрова. Что ж, дом обогреть надо. Зимой в пустыне холодные ночи. Но люди не знают меры.
И они быстренько достигают этой цели.
Где луг зеленый шумел, где было красиво, точно в живом музее, там одна песчаная пыль.
Где густые леса качались, да, да, густые леса пустыни — вековые заросли черных саксаулов, — там текут барханы по воле ветра.
Я стою на вершине бархана. Я смотрю вокруг. Ближайший город в дальней дали, ближайшее село тоже не близко. Но и здесь все кусты и деревья без разбору пошли на дрова.
Чтобы так относиться к природе, надо быть бессердечным.
Мало дождей в округе. Воды нехватка. Каждое растение, если не хочет погибнуть, должно к нехватке привыкнуть. Приспособиться. Если не приспособишься, завязнешь. Возможно, что саксаул, борджак, созен были когда-то растениями с широкими листьями. Но чем жарче было, чем меньше дождей, тем меньше и уже становились листья. Они сморщивались, съеживались, истончались.
Малышу нужно меньше воды, чем великану.
И вот представьте себе: с водой плохо, едва утоляешь жажду даже с крохотными листками, корни запускаешь глубоко-глубоко в песок, а тут, на тебе, пожалуйста, дармоед под боком. Хочет напиться за чужой счет.
Как же не возмутиться!
Я стою на бархане и вижу одного из таких дармоедов. У него свежие рыжеватые листья и вполне цветущий вид. Живется дармоеду неплохо. Я знаю, это Змеиная губа. Она прилипла своими корнями к корням борд-жака и тащит у борджака влагу. И не испытывает при этом никаких угрызений совести. Борджак, бедняга, рад бы освободиться от прилипалы, да не может.
Бывает, что Змеиная губа растет не одним стволом. К одному корню прилипают сразу несколько. И все тянутся вверх.
Если борджак выдержит, не засохнет, и они не засохнут.
И в пустыне, оказывается, живут на дармовщинку.
Разные бывают барханы. Одни обросли кустами и травами, окрепли. Живут постоянно на одном месте. Другие, победней, поголей, кочевники. Только на таком «кочевнике» вырастет какой-нибудь куст, а бархан уже переезжает. Ветер выдувает песок из-под корней. Обнажаются корни и высыхают под палящими лучами.
Бархан, на котором я стою, еще не вполне окрепший. Вырос на его склоне большой кандым. Да склон выбрал неудачный, не защищенный ничем. Наветренный.
Гляжу на полуобнаженные, беззащитные корни, и сердце сжимается. Эх, ему бы стоять на подветренном склоне. А то ветер подул и выдул из-под корней песок. Чтобы не пропасть, кандым вонзился в грунт еще глубже. А ветер снова поработал, опять обнажил корни.
Кандым большой, ему трудней, чем маленьким цветам и травам. А тут еще вырос с наветренной стороны. Просто герой. Сколько усилий приложил, чтобы задержать грунт.
От наметов с другой стороны кандыму толку нет. На тех наметах зацепились растения-малыши. Они пускают корешки в уже остановившийся песок.
На склоне песчаного бархана большой саксаул. Большой-то большой, а тени от него почти нет. Так, одно недоразумение. И все же лучше стоять под саксаулом, чем под открытым небом. Я и облюбовал себе здесь местечко. Стою, смотрю, как течет вокруг меня жизнь. Первое, что бросается в глаза: старые корни. Они всюду рассыпаны. Может быть, это корни когда-то росших и уже отживших саксаулов?
Нет, это другие. Это, наверно, селин или созен. Они — пионеры, они осмелились укорениться в кочующих песках первыми. Еще до кандыма, до черкеза. Их война с ветром была не на жизнь, а на смерть. Или — или. Селин был особенно упорным. Он так прошил корнями песок, точно его зацементировал. И лишь после того, как селин победил ветер, на слегка укрепленный, словно бы чуть-чуть затвердевший бархан покатились семена кандыма и черкеза. Если селин и созен освоили место, значит, сюда придут и другие растения пустыни. Придут и пустят корни.
Там, где селин и созен, кочевание песков почти что прекратилось. Земля стала устойчивей, прочнее. Сюда теперь бегут и семена саксаула, здесь теперь прорастают и стебельки оджара, тоненькие, как ниточки. Они так растут, потому что их питает воздушная влага.
Но если почва окончательно затвердела, селину и созену на ней не место. Теперь они здесь расти не станут. Они постепенно высыхают, точно старики, чья жизнь позади. А оджарам хоть бы что: корни у них вытянулись на пятнадцать-семнадцать метров: оттуда они достают столько воды, сколько нужно для жизни.
Высохшие корни, что всюду рассыпаны вокруг, корни мужественных растений. Растений-первопроходцев. В созданном ими мире живут новые растения. Борьба все-таки полегче.
Мне нравится склон, усеянный старыми корнями. Я не могу смотреть на него без волнения. Я думаю о человеческой жизни, о смене поколений. Наши деды и отцы завоевали для нас мир, в котором мы живем. Им было труднее, чем нам, хотя трудностей и у нас хватает.
Мы продолжаем их дело, мы идем по их следам, по их путям.
Вот я возмущался Змеиной губой, живущей на дармовщинку, а сейчас о другом подумал: почему это растение связывают со змеей? Змея-то причем?
Со змеями у людей особые отношения. Не скажу, что дружеские. Тем не менее, змеи приносят и немалую пользу. Змеиный яд бывает для человека смертельным. Но может — в небольших дозах — стать лекарством от многих тяжелых заболеваний. Неслучайно мы видим змею на эмблеме медицины. Один грамм змеиного яда стоит сто шестьдесят рублей. Дорого стоит.
Змеи питаются главным образом грызунами. А грызуны, как известно, наносят ущерб нашим нивам. Особенно если размножаются без всякой меры.
Мы уже ученые, знаем: стоило в Марыйском и Тедженском оазисах уничтожить змей, мышей стало столько, что и не сосчитаешь. Не мыши людей, а люди мышей боялись. Вот тогда и вспомнили про змей добрым словом…
Так что без змей нам покамест не обойтись. Но встретить на бархане змею вовсе небезопасно. И я, как только ее увидел, сразу же стал искать, куда бы незаметно и быстро укрыться. Только успел пригнуться, рядом раздалось страшное шипение. Мои глаза чуть не выскочили из орбит. Похожее на крокодила существо с красноватой кожей бросилось на змею, от которой я собирался спасаться. Сначала я даже не понял, кто этот бравый боец со змеями. Пришел в себя и догадался: конечно, это огромная ящерица пустыни — серый варан или зем-зен. Сверху он розовато-песочный с широкими бурыми полосами на спине и хвосте. Иногда мы называем зем-зена, пустынным крокодилом. В наших краях он достигает полутона метров длины. Земзен — хищник, он быстро бегает.
Я стал свидетелем его поединка со змеей. Не повезло моему спасителю: змея улучила момент и ужалила его. И словно голова закружилась у земзена. Стал он каким-то вялым. Язык высунул, вывалил из пасти. А змея обрадовалась, что победила. Гордо подняла голову. Поиграла язычком, похожим на шелковую нитку. Неужели, думаю, теперь на меня нападет?
Но она на меня не обратила никакого внимания. Она все глядела на земзена, с трудом уползающего прочь. Вновь бросилась на него, опять ужалила.
Я решил, что земзен вот-вот протянет ноги. Однако он продолжал отползать. Все дальше, дальше…. И дополз до ствола Змеиной губы. Смотрю, стал потирать о ствол ужаленное место.
Змея решила, что земзен уже не опасен. Что он не вернется. Опустила голову. А земзен потерся о Змеиную губу и приободрился. Обернулся, потом посмотрел на змею. Увидел, что та уходит, опять зашипел. И побежал за ней, надутый, воинственный. Раскрыл пасть, бросился на змею, кусанул раз-другой, порвал когтями ее кожу.
Змея, извиваясь, стала уходить, но не тут-то было! Земзен рвал и кусал ее, куда попало. Обозленная змея сумела опять ужалить земзена. И опять он отскочил к Змеиной губе. Опять потерся ужаленным местом.
Ослабела змея, потеряла хвост и скрылась в зарослях. А земзен вернулся на место схватки, ткнулся мордой в потерянный хвост, пожевал-пожевал и проглотил.
Мне стало совершенно ясно, что в победе земзена приняла участие Змеиная губа. Есть в этом растении-прилипале какая-то целительная сила.
Остались на песчаном бархане новые следы — следы поединка змеи с земзеном. Новые узоры.
Песчаные барханы тянутся на многие километры. Гряда за грядой. Я стою на вершине бархана. Отсюда мне хорошо видна бесконечность пустыни. Я немного спускаюсь вниз и ложусь на песок. Сейчас осень, а осенью песок пылится меньше, чем летом. И почти до полудня не нагревается. Я кладу голову на прохладный песок и замираю.
Тихо-тихо. Никого.
И вдруг песок подо мной шевелится. Кто-то там, в песке, есть. Ухватившись за ветку седина, я стремительно подымаюсь на ноги.
Интересно, кто там? Неужели змея-удавчик?
Никого. Снова ложусь на то же место. И снова боком чувствую: что-то шевелится. Но я теперь не волнуюсь. Я почти наверняка знаю: в песке детеныши зем-зена.
Я вспоминаю детство. Была осень. Погожий день, хороший, не жаркий. Мы с братишкой собирали хлопок. Поле вплотную примыкало к подножию песчаного бархана. В полдень начался перерыв. Мы решили взобраться на бархан и посидеть, отдохнуть немного. Вдруг мой брат вскочил на ноги.
— Под песком кто-то есть, — сказал он с испугом.
Я тоже вздрогнул и встал на ноги.
— Тебе показалось.
— Не показалось. Если не веришь, сядь сюда. Ей богу, кто-то есть.
Я набрался смелости и сел на то место, куда показывал брат. И сразу же вскочил.
— В самом деле, — пробормотал я. И почувствовал, что у меня задрожал голос. Я не мог справиться с волнением.
Мы стояли в растерянности, не зная, что делать: оставаться на месте или уйти. А тут, из редких зарослей черкеза, вышел какой-то зверь и потрусил прямо на нас.
Нас как ветром сдуло с бархана. Поблизости шла отара. Чабан пас овец. Он увидел, что мы бежим сломя голову и крикнул:
— В чем дело?
Мы подошли.
— Там какой-то зверь. Вроде крокодила.
Крокодила мы видели в школьном учебнике и в веселых детских книжках.
Чабан заинтересовался «крокодилом».
— Покажите! — сказал он.
Втроем мы поднялись на бархан.
Крокодила не было. Наверно, он снова спрятался в зарослях. Мне стало стыдно.
— И еще, — сказал я, смутившись, — вот здесь, в песке, шевеление.
Чабан нагнулся и нажал ладонями на песок.
— Ага, — сказал он, — все ясно. Вас напугал зем-зен, здесь, в песке, детеныши земзена. Накануне лета он откладывает яйца. Десять-двенадцать яиц. Прячет в песок. Или уносит в нору. Ранней осенью из яиц появляются маленькие земзенчики. Наверное, вы сели как раз в том месте…
Чабан стал разрывать песок. И тут из зарослей на нас снова побежал зверь, похожий на крокодила. Зем-зен. Он надулся и зашипел. Но чабан не испугался. Вытащил из песка маленькую ящерицу.
— Ишь какая…
Остальных малышек вытаскивать не стал. И эту тоже закопал осторожно.
— Земзен испугался за маленьких, — сказал он. — Но мы не сделаем им плохого. Пойдем отсюда. Не будем мешать… Земзен — украшение пустыни!
…И сейчас я на том месте, где вылупились из яиц земзенчики. Они все родились на песчаном бархане. Это их родина.
Я стою на вершине бархана. Вниз спускаются следы, словно проехал игрушечный экскаватор. Не сейчас проехал, а когда-то давно. Полоска посреди гладкая, точно змея проползла, и блестит, как стекло. А по бокам узоры. Четкие, ясные. Такие можно провести линейкой. Если, конечно, очень постараться.
Иду по следу. Дошел до саксаула, а под саксаулом след теряется. Смотрю: под засохшими побегами норка. Стал разрывать. Прокопал около метра. Тут рука задела за что-то твердое. Как мог оказаться под песком камень? Вдруг зашевелился камень. Это была черепаха.
Спит себе, не думает ни о чем.
Для жителей песков черепаха олицетворяет дремоту, ленность. В особенно жаркий год зной наступает уже в конце мая. А в более прохладный — в начале июня. В это время черепаха находит себе пристанище в заброшенной норе, проталкивается как можно глубже и засыпает.
И спит все лето.
И только когда песок овевает осенняя прохлада, когда вокруг вновь подымаются зеленые травы, черепаха понемногу просыпается. Она выползает наружу — травки пощипать, воздухом подышать. А подчас и осенью не проснется. Так и спит до самой весны.
Черепашьи следы на бархане четкие, как печать. Их обязательно заметишь.
Говорят, черепахи живут двести-триста лет. Они долгожители. Прожить три века в песках — неплохо! Сам бы, как говорится, напрочь. Только жизнь, у них очень уж сонная.
Это два следа идут параллельно. Один лисий, а другой паучий. Да, точно, паучий! Представляю, как паук шагает на своих тоненьких лапках. Рядом идет лиса. Я спускаюсь вниз и обнаруживаю, что лисий след ушел вдаль, на другой бархан, а паучий пресекся.
Я стал копаться в песке на месте обрыва. Ясно, не руками, а прутиком. Руками-то страшно. Хоть и не каракурт, а укусить может.
Однако никаких следов в песке нет. Точно паук вдруг стал крылатым, оторвался от земли и улетел.
Нет, не улетел. Паука лиса съела. Паук для лисы лакомое блюдо. Отличная закуска перед обедом. От такой закуски разыгрывается аппетит и улучшается настроение.
Наверно, лиса ушла в хорошем настроении. А где-нибудь поблизости поймала суслика. И пообедала на славу.
Я стою на вершине бархана. Мне грустно. Только что видел небольшое кладбище: останки скарабеев. Что от них осталось? Маленькие засохшие панцыри: один передний и два брюшных. Они валялись на песке и вид у них был самый жалкий.
Что же случилось со скарабеями?
Думаю, на них напал каракурт. Выскочил из ямки и набросился злобно. Оторвал одному голову, побежал догонять второго, третьего… Убежал, вернулся на место побоища. Сел потихоньку и стал высасывать скарабеев. Только панцыри от них и остались…
Слабому плохо в пустыне. Слабому все враги. Скарабеи не смогли спастись от каракурта. И я жалею их.
Скарабей — это навозный жук. Черный, толстенький слегка поблескивает на солнце. На головке и передних ножках большие зубцы. Эти зубцы служат скарабею лопатой. Прилетит скарабей на кучу свежего навоза и делает себе небольшой шарик. Катит его на бархан, закапывается вместе с шариком в землю и постепенно съедает. В овечьем навозе самка скарабея откладывает яйца.
Древние египтяне пристально вглядывались в жизнь жуков-скарабеев. Египтянам казалось, что солнце так же катится по нёбу, как шарик под лапками скарабея. Что зубцы на головке скарабея похожи на солнечные лучи.
Они обожествляли скарабеев. Считали их священными. Изображали на монетах, камнях. Делали амулеты и украшения в виде скарабея.
Не видно больше скарабеев на том бархане, где я стою. И по-моему, красота бархана поблекла. Уменьшилась, оскудела. По-прежнему ветерок что-то шепчет веточкам саксаула. По-прежнему поет над барханом жаворонок. Чирикает воробьишко.
А чего-то не хватает. Чего-то нету.
В Каракумах немало опасного и страшного. Однако заметьте: чем больше человек знает, тем меньше боится. Накопленные знания уменьшают страх. Я — старожил пустыни и чувствую себя здесь отлично. А где-нибудь в джунглях, наверное, боялся бы: ведь там я чужак. И еще одно. По-моему, это важно. Я могу найти общий язык даже с теми животными, которые вызывают у вас ужас. Шепну что-то кобре, что шипит, поднимая голову, и кобра уходит прочь, у нее нет ко мне никакого дела. Скажу что-то волку, который взбегает на песчаный бархан, широко открыв свою огромную пасть, и волк поворачивает обратно. Мне даже кажется, что он улыбнулся мне, хотя я твердо знаю: улыбаются только люди.
Даже злая жара, сжигающая все в округе, услышав мои слова, вроде бы становится добрей.
Мои слова совсем не секрет. Если вы собираетесь в пустыню, если хотите, как я, взобравшись на бархан, любоваться его узорами, я научу этим словам и вас. Эти слова нужно сказать пшенице и саксаулу, зайцу и змее, лисе и ящерице, воробью и черепахе, пауку и тушканчику… крохе и великану, всему живому, всему, всему… Ласково сказать:
— Дружище, привет! Живи и здравствуй!
Я стоял на вершине бархана. Устал, сел на песок. Набрал в ладонь песчинок: они текли сквозь пальцы. Точно это был не песок, а вода. И вдруг почувствовал: что-то ползет. Под самыми коленями. Через несколько минут заметил и два ряда узоров на песке. Узоры-следы… Куда они ведут? Встал, пошел посмотреть. Следы доходили до ближайшего куста селина и терялись под ним.
— Надо же, — огорчился, — не заметил, кто это такой прыткий.
Взял палочку и поковырял там, где исчез, след. И вдруг вздрогнул, оглянулся. И невольно воскликнул:
— Скорпион!
Да, это был настоящий пустынный скорпион! Вот он, передо мной: поднял хвост и стоит в боевой позе. Думает, я ему угрожаю. На хвосте острая игла. Этакий шприц, наполненный зеленой жидкостью, блестящей, как ртуть. Жидкость ядовита. Когда я был маленьким, меня ужалил скорпион. Но подробностей я уже не помню.
Обычно скорпионы выходят из песка по ночам. А этот выполз в ясный день. Почему же? Старики говорят: если скорпион днем покидает место спячки, это неспроста. Он переходит на безветренную сторону бугра и прячется в предчувствии перемены погоды. Наверно, поднимется сильный, ветер. Или вдруг ударит зной.
Значит, надо уходить. Скорпион предупреждает об опасности. Что-то случится. Иначе он не проснулся бы и не поменял лежанку.
А может, это я разбудил скорпиона?
Этот след, если говорить по правде, и на след не похож. Просто две дырочки в песке. Словно кто-то ткнул в песок двумя пальцами. Вот дырочки подошли к селину, покрутились вокруг. Вот отправились дальше, к саксаулу. И еще дальше, к молодой траве…
Это след овечки.
Овцы издревле пасутся среди барханов. Погонять их собственно не приходится: наши пастбища обширные. Чабан с помощником подпаском вдвоем пасут больше тысячи овец. Вдвоем — это не значит, что оба одновременно следят за стадом. Один следит, а другой в это время готовит обед, кипятит чайник, запасает воду. Делает необходимую подсобную работу.
Овцы — это мясо, брынза, сыры, жир, шерсть; это каракуль. Опытный, знающий свое дело чабан может от каждой сотни овцематок получить сто двадцать штук приплода. А то и больше.
На каракуль режут молодых ягнят. Их шкурки особенно красивы. Завитушки каракуля похожи на песчаные волны на склонах барханов. Черная шкурка называется у нас араби. Серая — ширази, коричневая — камбар. Реже всего встречается и дороже всего ценится золотистая пли даже отдающая серебром — сур.
Один мой знакомый, чабан, сказал:
— Чего-чего, а следов песчаного тигра ты, наверное, вовек не увидишь.
— Песчаных тигров уже нет? — спросил я, заранее зная ответ.
Чабан горько усмехнулся.
— Не только в песках, теперь-то и в зоопарках они в редкость. Когда я был мальчиком, наш сельский охотник подстрелил в пустыне тигра. Завфермой подарил ему за этот подвиг молодую овцу. А теперь хоть сотню овец дай, песчаного тигра не сыщешь. Да, да, хоть сотню за одного…
От жары все страдают. И человек, и животные. Звери, птицы, растения. Живя в пустыне, они научились обходиться малыми запасами влаги. Научились ограждать себя от жары: кто ночным образом жизни, кто прочной шубой. Одни стараются поселиться у источника воды. Другие стремятся проспать все лето: так поступают, как я уже говорил, черепахи. Третьи притерпелись пить солоноватую, горьковатую воду.
Я брожу по бархану и ищу следы верблюда. Вот они… Точно на песке отпечаталась большая чашка. Верблюд ест все, что растет на бархане: кислые побеги саксаула, селина, борджака, кандыма… Ест да похваливает! Он жует и яндак, который у нас называют верблюжьей колючкой. Верблюд не брезгует даже полынью. А без воды он обходится дольше других животных. Он живучий, верблюд, и я уважаю его за это. Он очень терпеливый.
Оберни палец марлей и коснись песка: выйдет след симпатичного каракумского зверька — лопоухого зайца. Наш заяц — труженик: он может вырыть себе в песке глубокую нору. А лесные зайцы не могут. Впрочем, им это не нужно. На бархане надо уметь прятаться от жары: или в тень куста, или в ямку. Заяц почти не пьет воды: он довольствуется влагой из тех листьев и трав, которые съедает.
Точно след от наконечника стрелы — отпечаток лапок жаворонка. Он поет и поет на бархане. А вот наконечники покрупней, потолще: следы дрофы. Дрофа крупная, величиной с курицу. Красивая! Она живет в зарослях травы у подножия бархана.
На голой ветке саксаула вижу серую птичку… Временами птичка чирикает. Ясно: воробей! Не простой — пустынный. Никто его не трогает, ничто не угрожает. Но все равно выглядит он тревожным. То взлетает и садится на ветку селина, то обратно — на саксаул. Быстро летит и низко, почти над самой землей. Говорят, если птицы низко летают, дело к дождю. Если бы так!.. Дождь в пустыне всегда кстати. А уж летом подавно. Я смотрю на небо: увы, ни тучки..; Нет, дождя не будет. Ошибся воробей. Или примета с изъяном.
Наверно, она весной сбудется.
Кажется, зной уже все сжег. Давно превратились в саман весенние побеги илака. Давно унес их ветер с вершины бархана. Только высохшие корешки в песке. Не верится, что илак когда-нибудь оживет. Но вот на веточке виден колосок. А в нем зернышки. Согнулся в три погибели колосок, прижался к земле. Пока он боролся с ветром, прочертил на песке черточку, полукруг. Вот наступит осенняя прохлада, и поднимется из земли зеленая иголка илака. Из одного, из другого, из третьего зернышка. Едва слышно зашелестят они ветру, словно запоют во славу жизни.
Удивляюсь илаку. Какой выносливый! Даже самую жестокую жару выдерживает: на поверхности почвы в летний день бывает под восемьдесят градусов! И холод илаку нипочем.
Гляжу на черточку на песке и мне приятно: илак тоже оставил свой след на бархане.
Чем дольше смотришь на небо, тем больше хочется. На темно-голубом фоне звезды размером с пиалу. Кажется, они вот-вот упадут с высоты на песок, обжигая ноги.
Почему небо под барханом такое чистое?
Потому что сам бархан чистый. Я одушевляю его и думаю, что душа у бархана открытая, ясная. Она полна света и радости жизни.
…Я ушел с бархана глубокой ночью, а на заре вернулся: посмотреть, не остался ли на песке след звездного неба. Песок искрится под лучами восходящего солнца. Словно кто-то просыпал здесь золотые блестки. Может быть, это и есть следы ночных звезд, волшебного фейерверка вселенной?
Сидя на вершине бархана, я увидел машину. И шофер меня тоже увидел. Машина резко повернула и направилась ко мне. Но до вершины не доехала, остановилась. Шофер высунул голову:
— Ты случайно не заблудился?
— Нет, — ответил я, не вставая.
— Ты что, — один? — спросил шофер.
— Есть и товарищи. Они близко, в коше..
Шофер успокоился. Он дал обратный ход, съехал с бархана, развернулся и укатил, приминая побеги.
Это был хороший человек, и я ему благодарен. Но какой след оставили на песке колеса его машины! Две глубокие канавы… Долго не зазеленеет здесь трава, не распустятся цветы.
След машины — мертвый след.
Раньше человек путешествовал по пустыне на верблюде. Это был безобидный транспорт. Бывало, конечно, что и верблюд, и человек погибали от жажды и зноя во время длинного перехода. Сейчас человек уже не ездит на верблюде. Он крутит баранку автомобиля, он проложил дороги через пустыню. Нельзя не радоваться этому. Но к каким потерям это привело! Каким нерачительным хозяином оказался человек! Сколько живого растоптал он колесами своей машины!
— Не хочешь ли увидеть свой дом? — спросил кто-то.
Я оглянулся. Вокруг никого не было. Голос повторился.
— Наверно, ты скучаешь по дому. Вот я тебе его и покажу…
— Кто ты? — спросил я.
— Я песчаный бархан.
— То, что ты говоришь со мной, неудивительно, — сказал я. — Я уже давно одушевил тебя, а значит, могу с тобой и поговорить. Но как ты покажешь мне мой дом, ума не приложу. У тебя что, есть фотоаппарат? Или телевизор?
— Есть! — весело ответил бархан.
— Тогда другое дело.
— Ты только подними голову…
— Поднял…
— Ну, смотри же…
Я посмотрел вдаль и обомлел. Прямо перед собой я увидел улицу нашего села. Вот школа — здесь я учился. Вот правление колхоза… Вот клуб… Вот памятник перед клубом… Вот наш сад… все было отлично видно! И даже повторялось по несколько раз!
Я хорошо знал, что до моего села немало километров: оно лежало за горизонтом!
— Как же так? — воскликнул я.
Песчаный бархан рассмеялся.
— Мираж, — сказал он. — Фата — моргана.
— Как это получается? — спросил я.
— Чудо природы! Представь себе несколько слоев воздуха. У каждого своя плотность. Слои чередуются друг с другом. Они способны причудливо отражать то, что находится за пределами видимости.
— А может, — сказал я, — это следы великолепных селений, которые, говорят, были когда-то у нас, в пустыне?
Бархан уклонился от ответа.
Я захотел пить. Воды не было. Надо было идти к товарищам, в кош.
Я огляделся.
Кош, откуда я пришел, близко. Но с другой, северной стороны, я тоже видел вешку. Там, где вешка, есть и колодец.
Я спустился вниз и поднялся на соседний бархан. Я шел в сторону дальней вешки, движимый любопытством. Я уже говорил, что у барханов нет названий. А вот у колодцев есть. В Каракумах человеку необходимо от восьми до пятнадцати литров воды в день. Это намного больше, чем в средней полосе страны.
Я шел и думал: «Хорошо, что у колодцев есть имена. Если у тебя нет имени, кто тебя вспомнит!»
Я шел и шел к вешке. И постепенно выбился из сил. Вроде рядом, а дойти не могу. Воздух прозрачный. Далекое выглядит так, словно до него рукой подать.
От жажды у меня пересохло внутри. В глазах потемнело.
Но вешка была уже близко. И вскоре я увидел кош — чабанскую мазанку. Я стремительно вошел внутрь. Дверь открылась без усилий: на дверях кошей не бывает замков. Они отперты всегда.
Внутри стоял кувшин. Я прильнул к нему. Кувшин был полон воды.
По некоторым приметам я понял, что в коше никто не живет. Видно, стадо откочевало на другое пастбище, более травянистое. А здесь была не только вода, но и соль, масло, хлеб. Правда, хлеб зачерствел, но все же это был настоящий хлеб.
Плохо заблудиться в пустыне. Но если набредешь на такую мазанку — ты спасен.
Человек уже давно понял: законы природы, в том числе законы пустыни, познаваемы. И можно направить их действие для блага людей.
Такое не под силу одному человеку. Или горстке людей.
Такое под силу сплоченному народу, который освободила великая революция.
Вот, смотрите, как ведет себя в Африке. Ливийская пустыня. Каждый год уменьшает плодородную долину Нила на тринадцать километров. Засыпает песком, умертвляет землю.
Все обширнее пустыни в Америке.
А мы сказали нашей, Каракумской пустыне:
— Не надейся, что мы отдадим сады и нивы, бахчи и плантации хлопка. Этого не будет никогда.
И построили величайший в мире канал. Через весь юг Каракумов. Канал стал могучей преградой для песков. Теперь пустыне уже нет пути на юг: там, на отвоеванных пространствах, хозяйничают хлопководы и земледельцы, там созревают сладкие дыни и сочные гранаты, шумит пшеница и растет кукуруза.
А можно ли всю пустыню освоить? Разровнять барханы, оросить. И посадить — где хлопок, где хлеб?
Вроде бы заманчиво!
Нет, этого делать нельзя! Да и не нужно! И невозможно!
Если бы на месте всей пустыни зазеленели сады и нивы, что ели бы огромные отары овец, чем бы кормились верблюды?
Нам бы уже никогда не видать драгоценной каракулевой смушки: только в климате пустыни можно ее получить. Только от тех овец, что питаются здешними травами. И ни от каких других.
Овцы и верблюды пасутся в пустыне круглый год. Мало травы в пустыне, а им хватает. И содержать их в два раза дешевле, чем в средней полосе страны. А сейчас ученые заняты вот чем: хотят обогатить пустынные пастбища, чтобы овцам и верблюдам жилось сытнее.
В пустыню пришли геологи и нефтяники, газопроводчики и электромонтажники. И они тоже меняют лицо Каракумов.
За пустыней наблюдают космонавты: "из космоса видно то, чего ни с какой другой точки не увидишь. Они помогают обнаружить новые месторождения природных богатств.
Но распахать всю пустыню? Фантастика! Где же взять столько воды, чтобы оросить пашню? Уже сегодня мелеет Аральское море, потому что вода Амударьи и Сырдарьи во многом уходит на орошение. А если Аральское море пересохнет? Трудно даже подумать об этом без ужаса. Некоторые горячие головы хотят перебросить в пустыню воды сибирских рек. Но еще долго и тщательно надо выверять возможные последствия таких грандиозных и решительных планов. Чтобы не обернулись они серьезными неприятностями для человека, для природы.
И если бы у меня спросили, я бы воспротивился этому.
Сейчас я думаю о том, каким будет песчаный бархан в двадцать первом веке. Если он станет частью нового луга, бахчи или поля, куда уйдут звери и птицы, что живут здесь сейчас? Это меня волнует и тревожит. Хорошо бы позаботиться и о них. Кто-то, возможно, переселится в заповедник, кто-то — в зоопарк, расширенный или созданный заново. Но можно ли переселить в зоопарк, например, насекомых, по ночам выходящих на бархан?
Самим животным эти вопросы не решить. Они не умеют ни читать, ни писать. Мы должны собраться вместе и решить их судьбу.
Собраться, не откладывая на завтра — сегодня, сейчас же. Сию минуту!
Я стою на вершине бархана. Вокруг меня тысячи песчаных хребтов, кавказов, тибетов, андов и кордильеров. А на каждом песчаном хребте еще сотни возвышенностей поменьше…
Мы о пустыне много знаем. Но много и не знаем. Мы берем у пустыни ее богатства. Но мы не должны оставить ее потомкам бедней, чем она есть.
Нельзя, чтобы потомки выругали нас за ущерб, нанесенный земле.
Каждый бархан — открытая, но не до конца прочитанная книга природы. Эта книга ждет вас, своих читателей.
Чтобы понять пустыню, нужно ее полюбить. Нужно увидеть в ней друга. Нрав у друга крутой, и все же это не враг, а друг.
Скажу со всей искренностью: люблю пустыню. Люблю, а иногда и жалею, как живое существо. Как близкого, родного человека.
И она, пустыня, по-моему, чувствует это.
Пора прощаться. Я спускаюсь с бархана, стряхиваю песок, оборачиваюсь назад и говорю:
— До свиданья, пустыня! Нет, я не ухожу навсегда! Я скоро вернусь!
1980 г.
Перевод В. Приходько