Вскоре вышла Джун. Привалилась к косяку. Изнутри доносились то рычание, то стоны. Она подняла лицо к луне, наполовину прикрытой кровавой каплей. Губы шевелились, на щеках блестели дорожки. Побелели сжатые кулаки.

Нет, Джун, очнись! Страдания Рэма — не великая беда! Разве не слышишь хруста веток, грубой речи? Не видишь огоньков?

Закричал что было мочи. Вздрогнули тонкие плечи. Так-то, девочка, приди в себя!

Толпа вывалила на полянку перед крыльцом. Какое-то время деревенские и хозяйка таращились. Потом в Джун ткнул перст.

— Ведьма!

Жест и слово принадлежали Симоне, которой Джун вместо приворотного зелья подсунула избавляющий от зелёного змия отвар.

Судя по оплывшему овалу, Симона не воспользовалась подарком.

— Никому не вредила и впредь не думала. Идите с миром! Пред вами нет моей вины.

Уверенность в голосе приструнила. Многие забормотали, огляделись недоумённо. Некоторые начали пятиться. И всё бы хорошо, когда б из домика не вырвался душераздирающий вой.

— Волчья подстилка! Я же говорил! — закричал мельник. — Этот убийца прячется у неё!

— Стойте! Он не трогает людей!

— Да? А как же наши животные?!

— Это всё затмение! Оно давит не только на него, посмотрите на себя!

— Сегодня — ягнята, завтра — дети!..

— Что мы будем есть зимой?..

— Обещаю сделать так, чтобы урожай был богатым…

Джун не договорила. Красная тень поглотила луну, свет померк. Она не увидела и не уклонилась от камня, брошенного в неё.

Симона вопила, когда выцарапывал ей глаза. А нечего кидаться камнями. Падаль.

Трещали кости. Не удосуживались переступить через Джун, так и шли, прямо по ней.

У Рэма на шее вздулись жилы, радужки горели, из пасти летели клочья слюны. Без толку. Джун не взяла своё слово, и легче перегрызть лом, чем разорвать такую пеньку.