Долетел до избы первым. Всегда так делал и в этот раз не стал уступать.

Жилище приметное. Мало того, что стоит одно-одинёшенько, так ещё и крышу давным-давно, задолго до Хильды, пробила сосна, да так вымахала, что крона царапала брюшки облаков.

Малиновые лучи раскинулись веером, а затем истончились и погасли. Недолго горел окоём. На землю падали сумерки. А Джун по-прежнему не разговаривала. Зря сидел на окошке, весь такой готовый слушать про Рэма, с чистыми перьями и лапами. Наглая девица не подняла на него глаз.

Когда на небе зажглись колючие звёзды, и сквозь синь проступила похожая на надкусанный налив луна, из-за стволов неслышно вышел волк. Постоял, послушал, втянул воздух. Фыркнул от сухой листвы.

Пахнуло кровью. Странно, что серебристая шкура ещё не окрасилась в бурый цвет. Разбойник.

Дальше будет вот что. Приблизится к двери, поскребётся. Заскрипят петли, выпуская в ночь отблески свечей. Через порог шагнёт зверь, в избу войдёт уже человек. И сразу зашуршат одежды, зашелестит шёпот, застонет лежанка. Их вздохи, воркование, смешки будут донимать Марвина до тех пор, пока он не вспорхнёт на сосну, повыше, прямо под холодный мертвенный свет.

Каждый раз одно и то же!

Вот Хильда, бывало, надевала личину, заманивала мужика, развлекалась. На рассвете мы клевали свежую печень. А эта? Валяется до обеда. Потягивается сладко. Слоняется из угла в угол, поёт. Рот приоткрыт, глаза глупые-глупые, словно смотрят внутрь себя, не вокруг.

Мохнатый с ней не завтракает. Сбегает засветло. Понятно почему. Джун ест корешки.

Но вечером-то он возвращается! А с ним и возня, что гонит старого ворона на сосну.

Иногда они разговаривают. Вот как сегодня.

— Что случилось, любимый?

— Я слышу песни.

— Так праздник же! Девушки выбирают женихов, парни — невест. Горят костры, кружат хороводы, плывут венки.

— А ты хотела бы…

— М?

— …Чтобы я при всех назвал тебя своею и чтобы нас соединил обряд, хотела бы?

— Нам это не нужно. Мы и так связаны. Об этом шептались деревья, журчали ручьи. Весной Илия-мать подала знак — ожила засохшая берёза, на ней свили гнездо голубки.

— Вкусные?

— Да ну тебя, Рэм! Я серьёзно, а ты!..

Всхлипы… Тьфу! Ну же, мохнатый, утешь её, не дай развести сырость, а я уж как-нибудь полетаю, чтобы не слышать…

— Ты права, любовь моя. Есть ты и я, остальное — не важно. Посмотри же на меня, дай поцелуями высушить слёзы…

Да, вот это!

Упал, оттолкнулся крыльями от воздуха, заскользил над чёрной грядой леса.