Апартаменты семьи Бай.

Бай Гуан сидит в кожаном кресле у окна, медленно потягивая остывший зелёный чай и погружаясь в размышления о разговоре с дочерью.

Он во многом не согласен с методами Бай Лу, с её импульсивностью и прямолинейностью, но при этом он является достаточно мудрым гражданином своей страны, чтобы понимать — в её упрямстве есть определённая логика, даже правота.

Ему по роду своей высокой должности приходится изо дня в день видеть самых разных уровней чиновников — от районных до провинциальных, от заместителей министров до членов Политбюро. И слишком многим из них абсолютно безразлично, чем будет Китай через тридцать, пятьдесят, семьдесят, сто лет. Каким государством станет страна, когда они сами уйдут на покой.

Да, формально они могут вполне добросовестно выполнять свою текущую работу, являются признанными компетентными профессионалами в своих областях, но при словах «Китай-2060» их сердца реагируют полным равнодушием. Это не их проблема, не их ответственность.

Такие прагматичные люди выстраивают свою жизнь и карьеру гораздо более приземлённо и эгоистично. Для них важно не абстрактное будущее страны и нации, не судьбы миллионов ещё не рождённых граждан, а какая конкретно у чиновника прямо сейчас будет служебная машина, какая пенсия и льготы, в какой стране он будет комфортно жить в старости, куда отправит учиться своих детей и внуков, как обеспечит семью.

Такие люди не думают масштабно, стратегически, организованно о будущем государства. Не то чтобы они не умеют — просто не хотят напрягаться. Их это не интересует.

Отец Бай Лу всю свою жизнь являлся полной противоположностью этому типу чиновников. Ему будущее родной страны никогда не было безразлично. Он всегда смотрел на десятилетия вперёд, думал о поколениях, которые придут после него. Так что дочь знала, на что нужно давить.

Со своей позиции он вынужден признать — Бай Лу в чём-то права. Тигрят необходимо натаскивать на живых козлятах, в реальных условиях. Только так они научатся охотиться по-настоящему.

Да, пока она действует слишком открыто и лезет напролом там, где нужна тонкость и дипломатия. Но вся необходимая хитрость и изворотливость приходит только с горьким опытом. Ей ещё предстоит долго и жёстко орудовать локтями на скользком карьерном поприще, раз она серьёзно метит в большую политику, а не в тихую академическую карьеру.

Что ж, этот конкретный кейс станет для неё отличным упражнением. Бай Гуан даже подмечает в себе почти спортивный интерес — чем же всё это в итоге закончится? Кто победит в столкновении?

Его мысли внезапно резко прерывает настойчивый звонок служебного телефона. Видя высветившийся номер на экране, он поднимается, закрывает на ключ дверь в свой кабинет и возвращается в кресло.

— Чем обязан? — сухо, без малейших любезностей и приветствий отвечает на вызов.

— Да вот узнал о твоём запросе насчёт той деревни в Хэйлунцзяне, — начинает один из его давних конкурентов в аппарате, занимающий схожую должность в параллельной структуре. — Подумал, что стоило бы кое-что обсудить с тобой наедине перед завтрашним совещанием в ЦК. Пока не поздно.

— Нам не о чем с тобой разговаривать, — Бай не скрывает неприязни. — Наши позиции диаметрально противоположны.

— Может, хоть раз в жизни не будем друг друга закапывать? — в голосе собеседника слышится усталость. — Сейчас не самое подходящее время для внутренней резни. Внешние угрозы куда серьёзнее.

— Решил попытаться со мной договориться? На тебя не похоже. Видимо, стареешь.

— Я не вижу в этом деле никакого смысла! Крестьянам нужно просто заткнуть рты и быстро разогнать. Точка. Всё. Никаких расследований, никаких проверок. Потому что, если они поймут, что могут чего-то добиться своими жалобами и протестами — это приведёт к хаосу в системе управления, к цепной реакции по всей стране. — Жёстче: — И ты это прекрасно понимаешь не хуже меня.

— Народ — это не посторонние люди, — твёрдо возражает Бай Гуан. — Простые граждане тоже имеют законное право голоса и вольны свободно решать что-то в рамках закона. Нам не о чем больше с тобой разговаривать.

Он завершает вызов и кладёт телефон на стол.

Вот и столкнулись две принципиально разные точки зрения, два несовместимых мировоззрения. Народ нужно постепенно развивать, образовывать, давать больше информации и полномочий. И на каком-то этапе в будущем обычные люди должны знать и понимать столько же, сколько знает верхушка. Да, конечно не сразу, но именно к этому светлому идеалу необходимо целенаправленно идти.

Хуже всего сейчас тот факт, что внутри самой партийной верхушки позиций гораздо больше, чем две противоположные. Как опытный, видавший виды аппаратчик с тридцатилетним стажем, Бай Гуан прекрасно видит и понимает, чем именно стала вся система управления на сегодняшний день.

Она из чётко управляемой процедурно, по установленным правилам и протоколам, как было при предыдущих двух председателях, постепенно превратилась в управляемую практически вручную одним человеком.

И в самое ближайшее время начнётся нешуточное противостояние за влияние на первое лицо. Потому что каждый руководитель крупной спецслужбы или силового ведомства, который имеет право лично докладывать напрямую товарищу Си Цзиньпину, минуя промежуточные инстанции, автоматически обладает своей существенной долей реального влияния на принятие решений.

Хорошо, когда все эти влиятельные люди единообразно видят общую картину мира и целей. Тогда нет опасного рассинхрона в действиях, они работают сообща, как единый механизм. Но сейчас ситуация иная.

В уши Си Цзиньпина будут активно шептать четыре крупные, совершенно не связанные между собой, структуры — МВД, МГБ, внешняя и внутренняя разведка КПК.

Хорошо ещё, что его собственная дочь, в отличие от Лян Вэя, органично привязана при одной конкретной структуре. Работает внутри системы, а не снаружи.

Нет ничего хуже и опаснее, чем когда человек, по колено ростом с точки зрения реального влияния и связей, случайно или по незнанию оказывается зажат между несколькими разными и конкурирующими структурами власти. Попадает в жернова.

Формально полномочия у всех этих ведомств разные, существуют процессуальные правила и строгая иерархия подчинения. Но с практической точки зрения определения стратегических политик и приоритетов — четыре совершенно разных, независимых министра напрямую общаются с товарищем Си.

* * *

Суббота. Девять утра.

Я шагаю по непривычно безлюдным коридорам главного корпуса университета. Эхо моих шагов гулко отдаётся от высоких потолков.

Дохожу до двери заместителя декана и вхожу внутрь.

За большим письменным столом, заваленным папками и документами, сидит худощавый мужчина с холодным взглядом из-под очков. Я вижу его впервые в жизни — обычно все административные вопросы решались через куратора потока.

— Добрый день, меня зовут Лян Вэй, студент первого курса факультета политологии и международных отношений. Вы хотели со мной поговорить?

— Да, садись, — он небрежным жестом указывает подбородком на стул перед столом.

Я устраиваюсь на стуле напротив него.

— Вот, изучи, — монотонно произносит заместитель декана и двумя пальцами двигает ко мне один из документов, лежащих на столе.

Перед мной официальное уведомление о том, что меня только что сняли с бюджетного места. Государство больше не финансирует моё обучение, прямо так, посередине учебного года.

Только собираюсь задать вопрос, как возле одного документа материализуется ещё один с требованием единовременно оплатить своё дальнейшее обучение в университете за весь текущий академический год.

Я быстро пробегаю глазами по цифрам внизу. Сумма в юанях эквивалентна восьмидесяти шести тысячам долларов США.

По каменному, абсолютно бесстрастному лицу собеседника становится предельно ясно — он не верит в мою способность оплатить этот счёт. Даже не рассматривает такой вариант всерьёз. Жест с документом был сделан чисто формально, для галочки.

— По какой причине?

— Нам недавно поступили весьма компрометирующие фотографии вашего пребывания в Японии несколько месяцев назад, — он складывает руки в замок.

— Разве студентам запрещено покидать территорию страны? — пытаюсь понять логику обвинения.

— Речь не об этом, — холодно обрывает. — На фоне стремительного ухудшения отношений с Японией ваше пребывание в компании якудза выглядит подозрительно. Существует негласное правило благонадёжности для студентов политологических специальностей. И вы его грубо нарушили. — Пауза, тяжёлый взгляд поверх очков. — Объясните мне, как вообще надо жить, какими путями идти, что вы, студент-политолог первого курса, умудрились оказаться втянуты в криминальные группировки недружественной страны⁈ А сцена в аэропорту вообще заслуживает отдельного внимания!

Похоже, кто-то навёл на меня серьёзные справки, потратил время и ресурсы.

Как именно фотографии с того матча могли попасть в руки университетской администрации — я примерно понять могу. Всё-таки публичное мероприятие, велась постоянная съёмка, материалы попали в интернет. Но вот откуда он знает про инцидент в аэропорту и мою вынужденную инсценировку острого аппендицита — это уже совсем другой уровень.

Пограничники и спецслужбы могли обратить внимание на моё необычное разрешение на въезд по гуманитарным обстоятельствам, навести через свои каналы справки. Интересно только, чем же именно я так сильно выделился среди сотен тысяч остальных китайцев?

— Никакого аппендицита у вас не было! — продолжает гнуть свою линию заместитель декана. — Вы сознательно без действующей визы проникаете в недружественную страну, нарушая закон. В день своего возвращения опаздываете на важный экзамен и цинично предоставляете медицинскую справку из японской больницы, полученную заведомо мошенническим путём! При этом вы открыто проводите время с представителями организованной преступности на виду у всех и позорите не только свой факультет, но и один из престижнейших университетов страны!

— Скажите мне честно, — я смотрю прямо в глаза собеседника, не отводя взгляда, — вы сейчас озвучиваете свою собственную позицию? Или это чья-то указка сверху?

Всё, что он только что наговорил, звучит скорее, как тщательно заученный текст. Как будто кто-то написал ему речь, и он просто зачитывает по бумажке.

— Ваш вопрос не имеет никакого смысла и значения. Решение университета неоспоримо, — он возвращается к бумагам. — За вами был зафиксирован целый длинный ряд дисциплинарных нарушений и сомнительных связей. В подобных ситуациях наше государство, как и университет, не намерено покрывать финансовые расходы на обучение неблагонадёжных студентов.

Продолжать разговаривать с ним дальше бесполезно. Это диалог не с живым мыслящим человеком, способным к дискуссии, а с запрограммированной программой. Он не скажет мне правду и не озвучит ничего лишнего, выходящего за рамки инструкции.

— Сколько у меня есть времени на оплату обучения? — решаю перейти к практической сути вопроса.

— До понедельника десяти часов утра, — чётко отчеканивает он. — После чего автоматически последует окончательное исключение из университета. К сожалению, университет объективно не может предоставить вам больше времени на раздумья.

— До скольких часов вы сегодня открыты?

— До пяти часов вечера, — удивлённо отвечает он.

— Отлично, ждите.

Встаю со стула, забираю все документы после чего выхожу из кабинета.

Да, вариант, что я смогу оплатить обучение он даже не рассматривает. Считает, что я нищий, как и остальные.

Что ж, придётся его сильно удивить. Денег, конечно, останется в обрез, но на то, чтобы спокойно доучиться до конца — вполне хватит.

Уже на улице я достаю телефон — и вижу пропущенный вызов от матери. Тут же перезваниваю.

— Сынок! — в трубке раздаётся встревоженный голос. — У нас беда!

Останавливаюсь посреди тротуара.

— Отец снова выступает? Или тебе стало плохо? — озвучиваю первые пришедшие в голову страшные мысли.

— Нет-нет, со мной всё в порядке, — торопливо заверяет она. — Но у сестры проблемы в школе. Очень серьёзные. Её только что исключили!

— Как⁈ — не верю своим ушам. — Что она сделала?

Чтобы ученика исключили из средней школы, тем самым практически перечеркнув всё его будущее — требуется вопиющее нарушение. Избиение, воровство, запрещённые вещества.

Ихан не могла ничего из этого сделать.

— Помнишь, ты просил её поискать врачей для передвижной клиники? — уже чувствую, к чему всё идёт. — Она написала пост в своём блоге, где расписала условия работы, зарплату, жильё. И это привлекло внимание очень многих людей, пошло по репостам. В комментариях начались вопросы — почему всё организует и финансирует частное лицо, а не председатель. И сестра в ответном комментарии упомянула о возможной коррупции. О том, что бюджетные деньги на медицину когда-то уже были выделены, но они просто исчезли.

А ведь я даже не проверял её блог. Не до этого было. То одно навалилось, то другое.

Она прописана в Суншугоу, а значит, эта школа — единственный легальный вариант закончить среднее образование и сдать выпускной экзамен гаокао. Просто так взять и переехать в другой город, свободно поступить в любую понравившуюся школу на выбор — в Китае невозможно без смены прописки.

— Директор школы обвинил её в публичной клевете на должностное лицо, — в её голосе слышатся сдерживаемые слезы. — Потому что нет никаких реальных доказательств коррупции, только голословные обвинения. А так как её пост набрал уже несколько тысяч комментариев, её исключили за нарушение общественной морали. Сынок, как теперь быть? Без гаокао у сестры нет будущего.

Продолжая шагать по улице на автопилоте, я анализирую ситуацию — и нахожу во всём случившемся чёткую закономерность. Сначала меня пытаются исключить из университета, затем исключают сестру из школы.

Не нравится мне это совпадение. За ним явно прослеживается единая идеология и координация действий. Похоже на планомерное сведение счётов именно со мной. Бьют по самым болевым точкам — по семье, по будущему.

Свою проблему я легко улажу, нужно думать о сестре. Подготовить Ихан к экзамену смогут и онлайн-репетиторы, это не проблема. Но её банально не допустят к сдаче из-за отсутствия школьного аттестата. И всё, дорога в университет закрыта.

— Мама, успокойся. Тебе сейчас нельзя волноваться, вредно для сердца. Я обещаю — найду выход и всё решу.

— Как же тут не волноваться, сынок. Будто чёрная полоса началась, проклятие какое-то! Сначала моё здоровье, потом проблемы с участком. Теперь Ихан. Что дальше⁈

— Стоп, подожди. А что с участком? Оформление документов на тебя почти закончено, оставались формальности.

— Вчера поздно вечером приехал владелец участка. Он привёз назад все деньги, до последнего юаня. Договор купли-продажи аннулирован. Он передумал продавать и отказался от сделки.

— С чего вдруг⁈ — не скрываю возмущения. — Да он же этот участок продать несколько лет не мог, никто не покупал. Он танцевал от счастья, когда я ему наличные привёз. Или это с прямой подачи председателя? Он на него надавил?

— Не знаю, сынок, — вздыхает мать. — Я в тот момент чувствовала себя неважно, не было ни сил, ни желания спорить. Деньги он привёз все, так что разошлись мирно. Благо твоего отца дома не было. Ихан успела положить все наличные обратно на банковский счёт, чтобы не лежали дома. — Пытается говорить бодрее: — Ничего, я уже понемногу могу сама ходить. Подыщу другой участок. Ты же говорил, что их там много.

— Да, но если председатель всерьёз за нас взялся и решил выжить — он обязательно найдёт способ сорвать и следующую сделку. И третью. И десятую. Мы просто потратим время впустую.

— Тогда можно прямо здесь, на отцовском участке, построить второй небольшой дом, — предлагает мать после паузы. — Я с ним договорюсь. Места хватит.

Это предложение заставляет меня невольно поморщиться. От отца надо бежать — это факт.

— Давай оставим это как самый крайний вариант. Сначала разберёмся, что делать с сестрой. Потом уже будем думать насчёт участка.

— Да, ты прав. Просто столько проблем, не знаю за что взяться.

Я поднимаю взгляд и нахожу глазами здание банка.

— Я перезвоню тебе позже, нужно решить один вопрос.