Вернувшись поутру в казарму, Алексей лёг спать. Даже не лёг, а упал на тюфяк и мгновенно провалился в густую, как смола, черноту без сновидений, словно получил по голове увесистой дубиной. Проснулся от того, что кто-то тряс за плечо. Глаза открываться категорически не желали, и будивший удвоил натиск.
— Пашка! Ну же, очнись!
По одному разлепив веки, Алексей увидел склонённого над собой Петра. Тот всегда, даже наедине, называл его подложным именем, хотя настоящее, разумеется, помнил. У Грюнштейна было такое лицо, что Морфей, испуганно взмахнув крылами, мгновенно покинул Алексея.
— Только что объявили… — Пётр смотрел не мигая, в подглазьях смуглого лица проступили резкие тени, придававшие ему зловещее выражение. — Указ подписан, завтра наш полк выступает на Выборг, а оттуда — в распоряжение Ласси, в действующую армию.
Сердце сорвалось с постромков, ухнуло вниз, сбив дыхание, и отозвалось звоном в голове. Вот и всё! Сегодня решится его судьба…
Через час Алексей и Пётр соскочили со взмыленных коней возле Смольного дворца. Цесаревну нашли в столовой, где она вместе с Разумовским пила кофий.
— Ты, матушка, давеча сказала, что надобно подходящего случая ждать, — без экивоков проговорил Грюнштейн, — вот Господь и управил, чтоб тебе легче решиться было. Или всё нынче случится, или не случится уж вовсе.
И он коротко рассказал про указ, удаляющий из столицы единственную опору и надежду Елизаветы — Преображенский полк.
Около шести вечера, когда вместе с Владимиром и Филиппом они вернулись в Смольный, все заговорщики были уже там.
Цесаревна ходила по гостиной, то и дело останавливалась, точно наткнувшись на невидимую преграду, сжимала пальцы и вновь начинала беспорядочно метаться туда-сюда. Остальные приткнулись кто где. Братья Воронцовы стояли у стены, Разумовский — возле окна, мрачно глядя на сыпавший с самого утра снег. Лесток, за ночь слегка пришедший в себя, сидел за карточным столом и сосредоточенно черкал пером на одной из валявшихся там россыпью игральных карт.
Тревога, осязаемая и липкая, как желе, казалось, заполнила помещение. За плечом кто-то судорожно вздохнул. Алексей оглянулся. У Володи было хмурое, сосредоточенное, совершенно чужое лицо. Филипп побледнел, кофейные глаза, отороченные очень густыми короткими ресницами, смотрели тревожно и растерянно.
— Решайся, матушка! Время дорого, — подал голос Шварц, он сидел за клавикордами, точно собирался давать концерт.
— Карл Иванович, — губы Елизаветы Петровны сильно задрожали, — как же решиться-то? Ведь головы сложим…
— Сие дело немалой отважности требует, — ответил за музыканта Михайло Воронцов. — Никому, кроме тебя, матушка, оно не по плечу. Только крови Петра Великого сие по силам.
Цесаревна взглянула на него затравленно, точно он только что огласил ей смертный приговор. И тут из-за ломберного столика поднялся Лесток. Он подошёл к Елизавете, держа в руках две игральные карты.
— Никто за вас, Ваше Высочество, не решит сей дилеммы, — произнёс он с подчёркнутым почтением. — Выбирайте!
И согнувшись в галантном поклоне, подал Елизавете свои карты. Та посмотрела с недоумением, но взяла.
Алексей взглянул из-за её плеча. На одной из карт, представлявшей червонную даму, была изображена женщина в мантии и короне, а вокруг нарисованы почтительно склонившиеся придворные и ликующая толпа. На второй — даме пик, чёрный монашеский клобук, страшная старуха, обрезавшая ей волосы, келья с низким потолком и зарешеченным оконцем, за которым маячила виселица.
Нарисовано не слишком искусно, старуха напоминала нетопыря, а ликующая толпа муравейник, но что́ рисовавший имел в виду, было вполне понятно.
— Выбирайте, Ваше Высочество, — повторил лекарь. — Это два пути, по каким может пойти ваша жизнь. Третьего не дано.
Елизавета распрямилась и сразу стала выше ростом. Тыльной стороной руки отёрла выступившие на глазах слёзы.
— Что ж, — сказала она тихо, — быть по сему: коли смогу полк поднять, то и державой править сумею, ну а коли не достанет мужества, ни к чему России этакая императрица! Петруша, Алексей Фёдорович, — она взглянула на гвардейцев, — что преображенцы?
— Ропщут, матушка, — вздохнул Грюнштейн. — Все понимают, что против тебя сия затея.
— Езжайте в полк, спросите, готовы ли выступить нынче. Денег, коли нужно, обещай, не скупись. Ты, Арман, — повернулась Елизавета к лекарю, — скачи к маркизу, пускай ссудит меня хотя бы тысячей червонцев. Вы, господа, — она обвела взглядом остальных присутствовавших, — оставайтесь здесь. Выступим ночью. Ждите. А я молиться пойду…
И Елизавета Петровна вышла из гостиной.
Покинув дворец, они разделились. Грюнштейн поскакал в казармы, готовить солдат к выступлению, а Алексею и его спутникам велел отправляться к Зимнему дворцу, узнать, какой полк нынче в карауле.
Убедившись, что во дворце одна из рот Преображенского полка, молодые люди, чтобы не привлекать внимания, слоняться там долго не стали и через дворцовый сад пошли прочь.
К вечеру на город лёг туман. Снег перестал, но небо по-прежнему было низким и хмурым. От Невы порывами налетал сырой ветер. Деревья в саду слабо покачивали голыми ветками, и казалось, что они ёжатся от холода.
Неожиданно Владимир замер и приложил к губам палец. Алексей и Филипп тоже застыли на месте прислушиваясь. Раздались невнятные голоса, которые, кажется, приближались. Молодые люди отступили вглубь, стараясь спрятаться среди деревьев. Сами деревья своими обнажёнными ветвями не могли ничего скрыть, но в саду висела мутная серая мгла.
Со стороны дворца показались две фигуры.
— … с-срочно, — говорила одна из них слегка заикаясь, — на всех п-подступах ко дворцу. Охрану Зимнего з-заменить на Измайловский и удвоить п-против обычного. В кордегардии четырёх с-солдат с б-барабанами, одного внутри, троих снаружи. При любой опасности п-пусть немедля бьют т-тревогу. В Смольный отправить роту г-гвардейцев, взять в кольцо, и всякого, кто попытается п-покинуть дворец, арестовать… Ступайте, Пётр Г-григорьевич, не м-мешкайте. К полуночи всё д-должно быть сделано.
Вторая фигура поклонилась, и они разошлись. Первая, та, что говорила голосом герцога Брауншвейгского, поспешно растворилась во мраке, направившись в сторону дворца, а вторая двинулась через сад к восточному выходу.
Молодые люди быстро, но стараясь не шуметь, зашагали следом. Когда очертания дворцовых стен перестали угадываться за деревьями, ускорили шаг и спустя минуту догнали торопливо шедшего офицера.
— Вперёд! — вполголоса скомандовал граф, и все трое, обнажив шпаги, окружили незнакомца.
Тот схватился было за свой клинок, но Владимир остановил его:
— Не вынуждайте убивать вас, сударь! Отдайте вашу шпагу, бумагу, что дал герцог, и следуйте за мной. Уверяю, вам с нами не справиться, даже если вы очень искусный фехтовальщик.
Помедлив всего мгновение, гвардеец разжал пальцы. Глухо звякнув, шпага упала к ногам графа. Алексей подобрал клинок и протянул руку:
— Бумагу!
Стиснув зубы, незнакомец рванул ворот мундира и вытащил свёрнутый листок.
— Идёмте, — приказал Владимир.
В сопровождении конвоя офицер вышел из сада через северо-восточный вход, где ждала карета, и, подталкиваемый в спину, влез в экипаж.
Когда выехали на освещённую фонарями улицу, молодые люди смогли рассмотреть своего пленника. Им оказался Пётр Грачёв, адъютант принца Брауншвейгского.
Осень никак не желала сдавать своих позиций, налетала сырым влажным ветром, сыпала мелким холодным дождём. Первый снег, выпавший ещё до Покрова растаял, за ним второй, третий… Под ногами противно хлюпало, в носу у Матвея тоже.
С вечера задул сильный ветер, с Финского залива ползли низкие тяжёлые, грязно-серые тучи. В конторе очень похолодало, и ночью Матвей окоченел так, что несколько раз вставал и прыгал по каморе, хлопая себя по бокам, чтобы согреться. Вместо завтрака сжевал клеклую ржаную горбушку, запил водой. Вода оказалась ледяная, тут же заломило зубы, а в животе началось недовольное бурчание. Ничего, нынче Филиппов[1] пост идёт, не грех и поговеть.
Однако к вечеру всё же пришлось брести в кабак — от голода в желудке словно ёж катался. По опыту Матвей знал, что, если срочно не поесть, с голодухи обязательно разболится голова.
Дождавшись, пока кабатчик принесёт миску луковой похлёбки, Матвей начал медленно хлебать варево, единственное достоинство которого было в том, что оно оказалось горячим.
В очередной раз подняв глаза от миски, он вдруг обнаружил напротив Маргарету. Поперхнувшись, Матвей долго надсадно кашлял, глаза заволокло слезами.
— Здравствуй, Матис.
— Зачем ты здесь? — глупо спросил он.
— На тебя посмотреть пришла. Поговорить.
Она взяла ложку, которую Матвей, увидев её, уронил на залоснившийся от грязи стол, зачерпнула похлёбку, сунула в рот, скривилась.
— Верно, сильно ты осерчал, коли готов это есть, лишь бы не встречаться со мной. — Она усмехнулась.
Матвей смахнул с глаз слезы, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, пульсирующий болью ком.
— Зачем ты вмешалась?! — крикнул он.
Маргарета вздохнула.
— Я должна была смотреть, как он тебя убьёт?
— Он имел право — мы дрались, и я проиграл. Ты что не понимаешь, что выставила на посмешище и себя, и меня, что нарушила кодекс и все правила?
Маленькая ручка, всё ещё державшая ложку вдруг бросила её и сжалась в кулачок.
— К чёрту эти правила!
— Ты же опозорила меня! Мало что не умею ничего, так ещё баба за меня драться вылезла! Я же тлёй живу, не человеком, а ты даже сдохнуть по-человечески мне не дала!
Он задохнулся, словно в лицо ударил порыв злого колючего ветра. Маргарета грустно покачала головой.
— Ты глупый мальчишка. Чего ты себе напридумывал? Жизнь… смерть… Жизнь длинная, никто не знает, что ждёт тебя впереди. А смерть… Нет никакой благородной смерти. Шпага — то же орудие убийства, что и кистень в руке ватажника. Это только звучит красиво — дуэль. А на деле в любом поединке не бывает равных условий. Кто-то всегда в выигрыше — один более вынослив, умел или силён, у другого руки с похмелья трясутся, голова болит или лихорадка вдруг напала. А у вас чистое убийство было бы.
Матвей опустил голову.
— Из-за того, что я ничтожество?
— Из-за того, что жизнь твоя так сложилась. Нет ничего постыдного в том, что он оказался сильнее. Он с двенадцати лет учился военному ремеслу у лучших учителей — сперва в академии, потом в гвардейском полку. А ты в это время пытался выжить. Никто не учил тебя фехтовать. Проиграть ему не стыдно! Это ему должно было быть стыдно устраивать этот фарс!
— Зато теперь ты знаешь, что я ни на что не годен… — глухо проговорил он, глядя в миску с мутной неаппетитной жижей.
— Глупо терять жизнь, когда можно не терять, — отозвалась она устало, уголки губ вдруг опустились и резко проступили глубокие складки ото рта к крыльям носа. — Возвращайся, Матис. Живи во флигеле. Не хочешь меня видеть, не увидишь.
Она отодвинула от стола тяжёлый табурет, собираясь встать, но Матвей схватил её за руку. И вдруг сам не отдавая себе отчёт, прижал руку к губам.
— Зачем я тебе? Ты умная, добрая, красивая… Ты сильнее и лучше меня. На что тебе слабый больной урод, который ничего не может?
Знакомым движением она коснулась щеки, затем погладила по волосам, заставив его замереть, затаив дыхание. Матвей увидел, как беззвучно шевельнулись её губы, и почти прочёл так и не сорвавшиеся с них слова, но в последний миг Маргарета с усилием улыбнулась.
— Ну сам посуди, где ещё я найду дворника, трубочиста, грузчика и подручного в лавке, чтобы все четверо согласились жить вместе в крохотном флигеле, не пили всей шатией водку, не воровали лопаты и которым надо было бы на всех платить лишь полтора рубля в месяц?
[1] Филиппов пост — другое название Рождественского поста, в XVIII веке начинался 15 ноября.
За прошедшие часы тревога во дворце, казалось, достигла апогея. Алексею чудилось, что даже воздух в гостиной сделался вязким, густым, остро пахнущим опасностью, точно в зверином логове. Народу ещё прибавилось, и, кроме приближённых цесаревны, теперь здесь толпилось десятка полтора солдат гренадерской Преображенской роты вместе с Грюнштейном.
Никто не разговаривал. Гостиная постепенно погружалась во мрак — свечи, прогорая, гасли, и фигуры людей, приткнувшихся кто где, делались похожими на застывших истуканов с неподвижными хмурыми лицами. Алексею вспомнилась сказка, что рассказывал в детстве старый Аким — про страшное чудовище, взглядом обращавшее людей в камень — ему представлялось тогда это поле, утыканное закостеневшими фигурами воинов: один потянулся в колчан за стрелой, другой взялся за рукоять меча, третий нагнулся за камнем для пращи… И застыли.
За плечом прерывисто вздохнул Филипп, и Алексей вздрогнул, таким обострённым было восприятие.
Когда напряжение сделалось настолько мучительным, что стало казаться, будто оно вот-вот лопнет, разорвётся, точно граната, на острые, разящие осколки, с улицы послышался стук копыт, и находившиеся в гостиной зашевелились, словно внезапно очнулись от чар. В комнату торопливо вошёл Лесток. Объявил, что Шетарди денег не дал, сославшись на полное их отсутствие, зато к концу недели обещал аж пять тысяч червонцев.
Появление медикуса чуть разрядило обстановку, общий разговор по-прежнему не клеился, но люди начали двигаться, перешёптываться.
Елизавета не появлялась. Сколько часов прошло, как она удалилась к себе? Десять? Двенадцать? Собравшиеся нервничали, однако потревожить цесаревну никто не смел.
Алексей облизнул пересохшие губы, очень хотелось пить. За окном мело — к ночи опять пошёл снег, ветер закручивал снежные вихри.
В глубине дома пробило час. И едва смолк мелодичный звон, в комнату вступила Елизавета Петровна. Она была очень бледна, поверх платья тускло поблёскивала кираса, а в руках цесаревна держала крест.
На гостиную упала тишина.
— Друзья мои, — произнесла Елизавета очень тихо и очень чётко, — когда Господь явит милость свою, не забуду преданности вашей. Да хранит нас Пресвятая Богородица… Едемте!
И застывшие, будто в очарованном царстве, фигуры пришли в движение. Забегали, засуетились, заговорили громко и возбуждённо.
Елизавета подошла к Алексею Григорьевичу, стоявшему рядом с Филиппом, Владимиром и Алексеем.
— Решилась я, Алёшенька… — Голос её дрогнул. — Ты не езди со мной, здесь останься. Да молись за нас… Твоя молитва самая сильная — знаю, любишь меня… Сподобит Господь, так завтра на венце Олимпа с тобою будем.
— Помогай тебе Богородица, — тихо сказал Розум и поцеловал ей руку.
— Я обет дала… — помолчав, продолжила Елизавета, и Алексей увидел, как дрогнуло и заострилось её лицо. — Коли стану императрицей, никого смертью не казню… Никогда.
— Сани у ворот, матушка! — возгласил подбежавший Михаил Воронцов, от возбуждения он почти кричал. — В путь!
— В путь… — выдохнула Елизавета Петровна и, не оборачиваясь, пошла к двери.
Остальные толпой бросились следом.
К Преображенским казармам сани цесаревны подкатили в третьем часу ночи. Солдаты и унтер-офицеры, предупрежденные Грюнштейном, ждали. Все были в полной готовности и при оружии.
Елизавета Петровна, окружённая толпой своих приближённых, вошла в съезжую избу и оглядела взволнованные лица.
— Друзья мои! — Звенящий от напряжения голос покрыл немалое помещение, и на цесаревну в мгновение обрушилась тишина, такая густая и вязкая, что слышно было, как позвякивает во дворе лошадиная сбруя. — Знаете ли, кто я? Чья дочь?
Солдаты зашумели, задвигались.
— Знаем! Знаем, матушка! — послышались голоса, сперва одиночные, но вскоре слившиеся в общий нестройный хор.
— Меня хотят постричь в монастырь. Готовы ли вы защитить меня? Готовы идти за мной?
— Готовы, матушка! Мы их всех перебьём! — взвыл ей в ответ ярый рёв сотни глоток.
— Нет! — выкрикнула Елизавета истово, и в помещении вновь повисло безмолвие, на сей раз растерянное. — Коли так, я отступлюсь… Не желаю ничьей смерти. Если хотите со мной идти, обещайте, что без крайней надобы ничью кровь не прольёте!
— Обещаем! Обещаем, матушка! — завопили гвардейцы.
Елизавета Петровна высоко над головой двумя руками подняла крест, что сжимала в пальцах, и опустилась на колени. И вся толпа, окружавшая её, как подрубленная, рухнула следом.
— Клянусь умереть за вас, дети мои! — выговорила она громко и поднесла к губам крест. — Клянётесь ли вы умереть за меня?
— Клянёмся… — эхом выдохнула рота, ещё на миг застыла ломкая, будто стеклянная тишина, точно сотня людей, вдохнув, позабыла выдохнуть и вдруг взорвалась, осыпалась острыми осколками. — Клянёмся!
— Целуйте мне на том крест, но не проливайте напрасно крови. — Елизавета поднялась с колен.
Солдаты один за другим подходили, прикладывались к кресту и целовали ей руку.
— Теперь вперёд, дети мои! — крикнула цесаревна, когда присяга была принесена. — Сделаем, чтобы отечество наше стало счастливым!
Она повернулась и вышла, людское море хлынуло следом. Елизавета села в сани, и те, окружённые гвардейцами, двинулись в сторону Зимнего дворца.
Грюнштейн, широко шагавший рядом, держался за край возка. Он что-то негромко говорил Елизавете. За гомоном и скрипом снега, было неслышно. Алексей прибавил шаг и поравнялся с сержантом.
— Надо бы упредить, матушка… — разобрал он. — От греха…
Елизавета кивнула.
И Грюнштейн отошёл от саней, делая знаки шедшим сзади гвардейцам. Алексей схватил его за руку.
— Куда ты?
— Надо ребят отправить, чтобы взяли под арест Остермана, Левенвольде и Менгдена. — Он сдвинул на лоб треуголку и поскрёб затылок. — Да и Миниха, пожалуй, тоже. Он хоть нынче и не у дел, да уж больно егозлив, лучше поберечься на всякий нежданный.
Возбуждённая толпа, впрочем, старавшаяся сильно не шуметь, двигалась по Невской першпективе. Когда по левую руку из темноты выступили купола церкви Рождества Пресвятой Богородицы, Грюнштейн на ходу вскочил в сани.
— Стой! — крикнул он вознице и обернулся к цесаревне: — Погоди, матушка! Надо бы дале пешком идти, на всякий случай.
Елизавета выпрыгнула из возка и во главе своей армии, все ещё сжимая в руках крест, зашагала в сторону Зимнего дворца. Раскрасневшаяся, с сияющими глазами она была чудо как хороша! Алексей загляделся.
Охваченные общим воодушевлением, Алексей, Филипп и Владимир держались в первых рядах. Волнение клокотало, шипело, ударяло в голову точно колкие пузырьки новомодного французского вина, и Алексей чувствовал, как отступает всё, казавшееся в жизни главным, — съёживается, тускнеет, мельчает. В эту секунду не было ничего важнее, чем идти, слушая скрип снега под подошвами множества сапог, за женщиной в тускло блестевшей при свете факелов кирасе, что вела их подобно Жанне Д'Арк с крестом в руках. От дыма щипало глаза.
В глубине души колыхнулось чувство вины. «Никто больше вас самого не угрожает вашим жене и сыну» — прозвучал вдруг в ушах голос давешнего фискала Громова. Алексей яростно сжал зубы, загоняя внутрь некстати нахлынувшие сомнения. Не время! Потом! Всё потом. Сперва победить, не рассуждая, не раздумывая, слепо повинуясь тому, за кем идёшь, а уж после придёт пора для терзаний и дум…
Пройдя шагов сто, Елизавета начала задыхаться.
— Ну, Ваше Высочество, этак мы до завтра идти будем! — воскликнул Грюнштейн. Он быстро оглянулся, окинул взглядом окружавших его людей, задержался на Владимире. — Граф, подсоби-ка!
И в мгновение ока подхватил цесаревну и водрузил на плечи, свои и Вяземского.
— Вот, этак ходче будет! — Грюнштейн улыбнулся.
Так, на руках, Елизавету Петровну и внесли в дворцовую кордегардию.
Находившиеся там четверо солдат и два офицера разинули рты. Вошедшие метнулись к ним и, прежде чем те оправились от изумления, вспороли штыками барабаны.
— Не бойтесь, друзья, — заговорила Елизавета ласково. — Хотите ли мне служить, как батюшке моему служили?
— Матушка! — Солдаты дружно попадали на колени. — Сколь годов тебя дожидались, государушка наша! Приказывай! Всё за ради тебя сделаем!
Офицеры, молча замершие возле стены, исподлобья глядели на окружившую их разгорячённую толпу. Грюнштейн шепнул несколько слов сослуживцам, офицеров связали и, бросив в кордегардии, двинулись дальше.
В окружении гвардейцев Елизавета Петровна шла по дворцу, и караулы один за другим салютовали и присоединялись к её войску. Один лишь подпрапорщик, стоявший у дверей герцогских покоев, попытался было закричать, но в мгновение ока был повален, блеснул занесённый над ним штык.
— Не смейте! — вскрикнула Елизавета и ухватилась за багинет. — Вы клялись мне!
Подпрапорщика скрутили, заткнули рот его же париком. Елизавета Петровна глубоко вздохнула и, распахнув двери, шагнула внутрь. Алексей, Владимир с Филипом и прочие гвардейцы двигались ей вслед.
Солдаты замерли на пороге, а Елизавета подошла к огромной пухлой кровати под бархатным пологом, где обнявшись, спали две женские фигуры.
— Пора вставать, сестрица, — сказала цесаревна негромко.
Женщины подняли головы, заозирались, натыкаясь глазами на опьянённые возбуждением, раскрасневшиеся лица, любопытные взгляды, и с ужасом воззрились на Елизавету.
— Это вы, сударыня? — Губы Анны задрожали.
Заметив, что в комнате нет принца, Грюнштейн с десятком солдат выскочил за дверь.
Из соседних покоев послышался плач маленького императора, и Елизавета вошла туда. Перепуганная нянька прижимала к себе младенца и шептала побелевшими губами молитвы. Елизавета подошла и забрала ребёнка.
— Виват, Елисавет! Виват! — донеслось с улицы, и мальчик засмеялся, суча босыми ножками. Алексей заметил на правом колене довольно глубокий ещё свежий шрам в форме полумесяца рогами вниз. Елизавета Петровна, грустно улыбаясь, поцеловала ребёнка в макушку:
— Бедное дитя, — проговорила она тихо, — ты ни в чём не виновато, виноваты твои родители…
Спустя час всё было кончено. Герцога, герцогиню и её сердечную подругу-фрейлину погрузили в сани и под конвоем отправили в Смольный дворец. Садясь в экипаж, принц, которому не дали одеться, а просто завернули в шубу и прямо в исподнем сволокли вниз, холодно взглянул на жену, съёжившуюся напротив:
— Я умолял в-вас: «Мы на краю бездны! Спасите императора!», а вы т-твердили «Елисавет ни в чём не виновна!» Пожинайте п-плоды вашей г-глупости…
Анна уткнулась лицом в грудь обнимавшей её Юлианны фон Менгден и прошептала:
— Лучше бы Бирон выслал нас тогда в Брауншвейг…
Сани тронулись и канули в предрассветной мгле, будто растаяли.
Елизавета Петровна вошла в тёмный и пустой тронный зал, остановилась на пороге.
— Ну вот и всё, Ваше Величество! — произнёс за плечом Пётр Грюнштейн, голос гулко прокатился по залу и замер где-то под сводами. — Россия у ваших ног! Царствуйте на славу!
Наутро был объявлен манифест:
«Божиею милостию мы, Елисавет Первая, императрица и самодержица всероссийская, объявляем во всенародное известие: как то всем уже через выданный в прошлом 1740 году в октябре месяце пятого числа манифест известно есть, что блаженной памяти от великие государыни императрицы Анны Иоанновны при кончине её наследником всероссийского престола учинён внук Её Величества, которому тогда ещё от рождения несколько месяцев было, и для такого его младенчества правление государственное чрез разные персоны и разными образы происходило, от чего уже как внешние, так и внутрь государства беспокойства, и непорядки, и, следовательно, немалое же разорение всему государству последовало б, того ради все наши как духовного, так и светского чинов верные подданные, а особливо лейб-гвардии нашей полки, всеподданнейше и единогласно нас просили, дабы мы для пресечения всех тех происшедших и впредь опасаемых беспокойств и непорядков, яко по крови ближняя, отеческий наш престол всемилостивейше восприять соизволили и по тому нашему законному праву по близости крови к самодержавным нашим вседражайшим родителям, государю императору Петру Великому и государыне императрице Екатерине Алексеевне, и по их всеподданнейшему наших верных единогласному прошению тот наш отеческий всероссийский престол всемилостивейше восприять соизволили, о чём впредь со обстоятельством и с довольным изъяснением манифест выдан будет, ныне же по всеусердному всех наших верноподданных желанию всемилостивейше соизволяем в том учинить нам торжественную присягу».[1]
[1] Исторический текст манифеста 25 ноября 1741 года.
Прошло пять дней. Столица колобродила, будто муравейник, который разворошил медведь. Осень внезапно капитулировала, спешно отступила, в одну ночь сдав все свои позиции, и на Петербург налетела зима. Трое суток не переставая шёл снег, ударил мороз, и в считаные часы непокорную Неву сковало такими же взъерошенными, как волны, ледяными торосами. Однако возле Зимнего дворца, куда переселилась Елизавета, сутки напролёт горели костры и сгрудившись стояли зеваки.
В Преображенском полку царил хаос, командиры целыми днями толпились в Зимнем дворце, стремясь оказаться в нужном месте в нужное время, обер-офицеры растерянно ждали, что будет дальше, рядовые бражничали и веселились напропалую. На улицах не раз вспыхивали драки — то хмельные от вина и открывшихся горизонтов преображенцы забиячили «проклятых немцев».
Алексей, живший у Филиппа, каждый день исправно являлся в казармы, слонялся там два-три часа, слушал сплетни и, понимая, что никакой службы всё равно не будет, возвращался обратно.
В воскресенье вечером, уходя из казарм, он столкнулся с Грюнштейном. Возбуждённый, красный, как из бани, Пётр налетел на него и заключил в объятия.
— Пашка! — Глаза его блестели. — Куда вы все запропали?
Алексей понял, что сержант изрядно во хмелю.
— Так экзерциций всё одно нет, — пожал он плечами.
— Да при чём тут экзерциции? — изумился Пётр. — Почему тебя и друго́в твоих во дворце не видно?
— Да нас туда никто вроде и не звал.
— Чудак-человек! — Гвардеец рассмеялся. — Коли ждать, когда позовут, можно и вовсе не дождаться. Скоро начнётся самое приятное — раздача милостей. Тут уж, ежели локтями не поработать, живо ототрут. Надобно на виду быть, чтоб про вас не забыли.
— Ну коли забудут, значит, ничем мы благодарности не заслужили, — спокойно сказал Алексей.
— Глупости болтаешь! — повысил голос Грюнштейн и глянул исподлобья. — Это раньше рядом с Елизаветой только мы с тобой и крутились, а нынче знаешь, сколь вокруг неё лизоблюдов хвостами машет? Легион! Все теперь к трону потянулись поближе, заслуги свои вспомянули и неустанно Её Величеству о них твердят. Даже те, кто с ней прежде через губу здоровался…
— Не привык я милостей выпрашивать, — бросил Алексей резко. — Коли вспомнит Её Величество — хорошо, ну а нет, стало быть, не заслужил. Мне б только дом отцовский вернуть. Как думаешь, может, челобитную подать?
— Вовсе сдурел?! — рявкнул Пётр, лицо его, и без того красное, сделалось свекольным. — Челобитную… твою мать! Завтра в Петропавловском соборе обедня праздничная в честь апостола Андрея Первозванного. Жду вас возле храма перед службой. И только попробуйте не явиться! Вы, сударь, не забыли, что я ваш сержант? Считайте это приказом, отсутствие будет почитаться дезертирством! Всё, свободен!
И, круто развернувшись, Грюнштейн не прощаясь пошёл прочь.
Утром, задолго до начала праздничной литургии, друзья стояли возле Петропавловского собора. Народ стал собираться ещё с ночи, и перед храмом было не протолкнуться.
Некоторое время спустя появился и Пётр во главе гренадерской роты Преображенского полка. Гвардейцы быстро и ловко потеснили народ, освободив проход в церковь и оцепив образовавшееся пространство.
Грюнштейн вытащил троицу из толпы и велел держаться рядом. Ждали царский кортеж.
Уже заблаговестил большой колокол, созывая прихожан, когда к собору подкатил богатый возок, украшенный гербами. Как-то вмиг оказавшись рядом, Грюнштейн с поклоном распахнул дверцу.
Елизавета Петровна, прекрасная, как сама Венера, в распахнутом собольем салопе, под которым виднелось роскошное платье, затканное золотыми цветами и райскими птицами, вышла из кареты. Дождалась спутника, высокого вельможу в богатом кафтане, и об руку с ним медленно двинулась к дверям храма.
— Да здравствует Её Императорское Величество! Да здравствует Елизавета Всероссийская! Виват! — грянула толпа.
Елизавета, расточая улыбки, приближалась. Филипп, Алексей и Владимир, замерев, стояли вдоль коридора, образованного гвардейцами, и смотрели на неё.
В высоком вельможе Алексей с изумлением узнал Разумовского. Казалось, от жадного внимания толпы, приветственных криков, а также от непривычного телу кроя модной одежды, явно его стеснявшей, Алексей Григорьевич чувствовал себя несколько не в своей посуде. Проходя мимо Алексея, он кивнул приветливо и чуть смущённо улыбнулся.
Следом за царственной парой в церковь колонной шли придворные, вылезавшие из подъезжавших друг за другом экипажей. Мелькали лица, знакомые и не слишком, изысканные наряды, напудренные парики.
Алексей видел Лестока, Михаила Воронцова, промелькнуло оживлённое лицо Мавры Шепелевой, шедшей под руку со старшим Шуваловым. Глаза скользнули по Алексею, и Мавра отвернулась. На ней красовалось роскошное бархатное платье с такими широкими фижмами, что для того, чтобы опираться на руку кавалера, приходилось идти почти боком.
Дорогой бархат был великолепен сам по себе и ничуть не заботился о том, чтобы украсить свою обладательницу, скорее наоборот, тяжёлое парадное платье делало и без того корпулентную фигуру ещё более монументальной. Интересно, откуда наряд? Неужто успели пошить за прошедшие пять дней? Или по сундукам бывших фавориток нашарили? Алексею стало противно.
Мимо текла блистательная толпа: гордые красавицы и надменные господа, большинство из которых месяц назад, повстречав экипаж цесаревны, в лучшем случае лишь холодно раскланялись бы с ней.
Ни на кого не глядя, с хмурым выражением на неприветливом несимпатичном лице прошёл невысокий немолодой человек — Алексей Петрович Бестужев.
— Этот будет почище Остермана, — шепнул Грюнштейн. — Высокого полёта птица — по всему видать…
Церковь заполнялась великолепной публикой, явно стремившейся перещеголять друг друга обилием драгоценностей на открытых дамских шеях, роскошью платьев и кафтанов, тонкостью кружев и златотканого шитья.
Алексей, Владимир и Филипп вслед за Грюнштейном вошли в собор и стали в притворе. Служба уже шла. Паникадило сияло тысячей свечей белого воска, и в колеблемом их свете бриллиантовые шеи дам искрились, переливались, сияли так, что ломило глаза.
Елизавета стояла на почётном месте напротив амвона, из притвора её было не видно. Служил архиепископ Амвросий, крупный, с окладистой чёрной бородой и породистым величавым лицом. Густой его бас раскатывался по храму, наполняя тот до краёв. Сверкали золотом драгоценные ризы, ангельскими голосами пел хор.
— О Государыне нашей Царице и Великой Княжне Елисавете Господу помолимся! — зычно призывал архиепископ.
— Господи, помилуй! — разливалось по храму.
Купаясь в молитвенных песнопениях, то погружаясь в них, то выныривая, мысли витали над сияющей публикой и густоголосым архиереем, стремились ввысь к самому подножию Божьего престола. Были они лёгкие, будто весенний ветер, и светлые, словно летнее утро. Они ускользали, мелькали, оставляя на сердце непривычную теплоту и смутную, тонко ощутимую радость.
«Всё будет хорошо! — под пение хора шептала душа. — Теперь всё будет хорошо…»
Проповедь длилась больше часа. Сияя очами и каменьями наперстного креста, архиепископ грозный, как сам бог Саваоф, вещал о великой ратной брани всякого государя, который апостольским служением должен нести веру Христову, обращая свой народ и храня паству от ересей и лукавого инаковерия.
Наконец, под радостный трезвон молившиеся начали выходить из церкви, и Пётр потянул Алексея за собой.
— Пойдём.
Следом за Грюнштейном Алексей, Владимир и Филипп выбрались на паперть.
Придворные выходили и останавливались в ожидании Елизаветы Петровны по сторонам коридора, образованного гвардейцами, и скоро внутри его оказалась ещё одна толпа, нарядная и сияющая.
Последней на паперть вышла сама царица и самодержица всероссийская. Остановилась, жмурясь от яркого солнца, улыбнулась. Взяла поданный кошель с мелкими монетами и принялась бросать пригоршни в толпу.
Люди загомонили, задвигались, устремились вперёд, тесня друг друга и строй гвардейцев, и принялись ловить сыпавшийся на головы денежный дождь.
Когда деньги были розданы, а процессия собралась двинуться дальше, из толпы придворных выступили Грюнштейн и ещё трое преображенцев.
— Матушка, — громко возгласил бывший сержант, — милости просим! Ты видела, как усердно мы служили тебе, за то награды желаем! Объяви себя капитаном нашей роты, и пускай мы первые тебе присягнём!
— Быть по сему! — отвечала Елизавета с улыбкой. — Благодарю за верность!
После того как Елизавета Петровна и её придворные расселись по каретам и уехали, гвардейцы сняли оцепление и отправились к Зимнему дворцу. Алексей, Филипп и Владимир поехали вместе с ними.
На дворцовой площади Преображенский полк первым торжественно присягал новой императрице. В чистом утреннем воздухе, звенящем от мороза, далеко разносились слова священной присяги:
«Аз нижеименованный обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред Святым Его Евангелием, что хощу и должен своей природной и истинной Всепресветлейшей, Державнейшей, Великой Государыне, Императрице Елизавете Петровне, Самодержице Всероссийской, и прочая, и прочая, и прочая, и по Ней Её Императорского Величества Высоким законным Наследникам, которые по изволению и Самодержавной Её Императорского Величества власти избраны и определены, и к восприятию Престола удостоены будут, верным, добрым и послушным рабом и подданным быть, и всё к Высокому Её Императорского Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и прерогативы узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять, и в том во всём живота своего в потребном случае не щадить, и при том по крайней мере стараться споспешествовать всё, что к Её Императорского Величества верной службе и пользе Государственной во всяких случаях касаться может; об ущербе же Её Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать тщатися буду; когда же к службе и пользе Её Величества какой тайное дело, или какое б оное ни было, которое приказано мне будет тайно содержать и то содержать в совершенной тайне, и никому не объявлять, кому о том ведать не надлежит и не будет повелено объявлять, и поверенный и положенный на мне чин, как по сей (генеральной, так и по особливой) определённой и от времени до времени Её Императорского Величества именем (от представленных надо мною начальников) определяемых инструкциям, и регламентам и указам, надлежащим образом по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы, ни вражды, противно должности своей и присяги не поступать, и таким образом себя весть и поступать, как доброму и верному Её Императорского Величества рабу и подданному благопристойно есть и надлежит. И как я пред Богом и судом Его страшным в том всегда ответ дать могу, как суще мне Господь бог душевно и телесно да поможет. В заключение же сей моей клятвы, целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь[1]».
«Обещаю и клянусь», — повторяли солдаты, и лица их светлели, точно тронутые незримым солнечным лучом.
[1] Исторический текст присяги на верность императрице Елизавете Петровне.
После присяги Пётр велел Алексею и его друзьям ехать за ним и отправился во дворец.
В огромной приёмной возле кабинета императрицы было негде упасть не то что яблоку — плоды гораздо меньшего размера не нашли бы там себе места. Молодые люди скромно притулились в уголке. Вокруг мелькали все те же лица, виденные сегодня в церкви. Стоял взволнованный гул множества голосов, тихих, настойчивых, переходящих в шёпот, и, наоборот, весёлых, победительных. Михаил Воронцов скользнул по Алексею равнодушным взглядом и отвернулся, сделал вид, что не узнал.
Вокруг Разумовского закручивался бурный водоворот, важные господа в мундирах и богатых кафтанах пытались протиснуться к нему, кто-то трогал за локоть, кто-то вкрадчиво шептал в самое ухо, кто-то искательно заглядывал в глаза. Алексей Григорьевич, смущённый и стеснённый столь активным проявлением расположения от вчера ещё незнакомых людей, тоскливо скользил глазами поверх голов.
Заметив Алексея и его спутников, явственно оживился, улыбнулся и попытался протиснуться к ним, но людская круговерть, точно стремнина относила в сторону, не давая продвинуться ни на шаг.
Наконец, он решительно отстранил тучного господина в надушенном парике, настойчиво свистевшего в ухо, и словно пловец через штормовое море пустился к молодым людям.
— Рад видеть вас, господа, — поздоровался Разумовский, «выплыв», наконец, поблизости. — Думал, не проберусь к вам.
Он поочерёдно пожал всем троим руки.
— Тебя не узнать, Алексей Григорьевич, — улыбнулся Алексей.
Разумовский махнул рукой:
— Лиза меня будто куклу обряжает. Танцмейстера приставила, чтоб учил, значит, изящным манерам. — Он скривился, точно отведал заморского фрукта лимония. — А ещё фехтмейстера нанять велела. Смех, да и только! Какой из меня аристократ, прости господи…
— Фехтование — вещь нужная, — не согласился Владимир. — Дозволь, Алексей Григорич, тебе сто́ящего учителя порекомендовать. Да ты его знаешь! Наш француз, Симон де Дилье!
— Точно! — обрадовался Разумовский. — Передай ему, чтоб зашёл на днях.
Высокие ореховые двери распахнулись, в приёмной повисла наполненная жадным ожиданием тишина, и кабинет-секретарь, чуть подержав паузу, оглядел толпу свысока, точно небожитель простых смертных.
— Алексей Григорьевич Разумовский! — объявил он звучно, раскатисто налегая на «р».
Розум вновь быстро пожал всем троим руки, а Алексея крепко стиснул в объятиях:
— Не пропадайте, господа! Заходите ко мне без политесов! Всегда рад видеть вас!
Толпа раздалась, будто Красное море перед Моисеем, и бывший днепровский казак Алёшка Розум вошёл в двери царского кабинета.
Минуло несколько часов, за это время к императрице были приглашены и Воронцов, и Шуваловы, и Грюнштейн, и Шварц, и Лесток, и множество иных людей, Алексею незнакомых. Бестужев вышел из кабинета кавалером ордена Андрея Первозванного и действительным тайным советником. Генералам Румянцеву, Чернышову и Левашову были пожалованы ордена. Разумовский, Шуваловы и Воронцов стали действительными камергерами.
Когда, наконец, двери распахнулись в очередной раз, и придворный чин возвестил: «Господа Алексей Фёдорович Ладыженский, князь Филипп Андреевич Порецкий и граф Владимир Васильевич Вяземский!», друзья не сразу поняли, что вызывают именно их.
Под ревнивые взгляды толпившихся в приёмной, они друг за другом вошли в кабинет императрицы. Остановились посреди комнаты. Елизавета сидела возле бюро в высоком кресле, больше похожем на трон. Именно из этого бюро в памятную ночь Биронова падения Алексей вытащил указ, повелевавший заточить цесаревну в монастырь.
Молодые люди замерли, вытянувшись в струнку. Во все глаза смотрели на Елизавету, узнавая и в то же время не узнавая в этой величественной, роскошной даме ту самую цесаревну, что весело плясала на «ассамблеях», хохотала в ответ на не слишком утончённые солдатские шутки, угощалась солдатскими именинными пирогами и крестила их детей. Ничто не напоминало в гордой красавице, сидевшей перед ними так, точно и теперь на плечах её лежала царская мантия, а на голове сияла императорская корона, ту весёлую улыбчивую кокетку.
В молчании прошла минута. Елизавета тоже глядела на стоя́щих, думая о своём, им неведомом. Наконец, улыбнулась, на мгновение напомнив ту, прежнюю.
— Ну что ж, господа, — заговорила она ласково, — вот всё и свершилось. У меня нынче замечательный день — я раздаю награды и подарки. А сие весьма приятно. Говорите, чем могу отблагодарить вас за верную службу и за кровь, пролитую за меня? — тут она взглянула на Филиппа и улыбнулась лично ему.
— Служить вам далее — лучшее вознаграждение для нас! — ответил Алексей, и все трое почтительно поклонились.
— Таковой награды у вас никто не отнимет, — рассмеялась новоявленная императрица. — Мне надобны преданные люди. Но то воздаяние для души, а мне хочется наградить ещё и натуру. Вы, Алексей Фёдорович, что бы желали получить за вашу службу?
— Верните мне моё честное имя, Ваше Величество, дом, в котором я родился и вырос, и мне будет довольно. — Сердце дрогнуло, и на глаза невольно навернулись слёзы — неужели это всё-таки случилось?..
— Хорошо. Вы не в меру скромны, Алексей Фёдорович. Посему добавлю немного от себя. Об изъятии и уничтожении дела, касающегося вас и вашего отца, и о полном оправдании вас обоих я, разумеется, распоряжусь нынче же. Дом ваш вам возвратят, мой крестник будет записан сержантом в Преображенский полк. Сами вы получите чин поручика и продолжите служить в Преображенском полку под своим настоящим именем. Кроме того, жалую вам имение под Псковом и четыреста душ. Вы довольны, Алексей Фёдорович?
— Да, Ваше Величество! — Алексей вновь поклонился.
Елизавета будто солнечным лучом согрела его ласковой улыбкой и обернулась к Филиппу:
— Чего хотите вы, мой верный паладин? Чем я могу отблагодарить вас за службу?
— Хочу служить вам, Ваше Величество!
— И кем же вы желаете служить?
— Я не слишком дельный вояка, — Филипп улыбнулся смущённо, — карьера военного меня не прельщает. Да и отец мечтал видеть меня дипломатом…
— Да-да, помню… Вы ведь, кажется, учились за границей? И получили блестящее образование… Стало быть, решено — будете служить в коллегии Иностранных дел. Ну и невеликое имение в триста душ, надеюсь, тоже не откажетесь принять.
Она повернулась к Владимиру:
— Чем могу отблагодарить вас, граф? Да не тушуйтесь, право, будьте смелее!
— Устройте судьбу моего сына, Ваше Величество! И мне других наград не надобно, — проговорил Владимир решительно.
— Вы женаты? У вас есть сын?
— У меня есть сын, но я не женат. Мать его умерла, и она никогда не была моей женой. — По лицу Владимира прошла тень. — Я хотел бы официально признать и усыновить этого ребёнка, и обеспечить его будущность…
— Его мать…
— Его мать была крепостной, но для меня не было женщины лучше и благороднее её. Ваш великий отец ценил в людях их способности и таланты, невзирая на происхождение. Вы дочь вашего отца! Дозвольте и моему ребёнку служить вам верой и правдой, невзирая на его полудворянскую кровь.
— Что ж, — вздохнула Елизавета, — пусть будет так. Вашего сына, как и моего крестника, Александра Алексеевича Ладыженского, запишут в Преображенский полк сержантом. Приказ по полковой канцелярии будет готов завтра. Вам я тоже жалую небольшое имение за верную службу. Кроме того, господа, в память заслуг передо мною лично, в гербы ваши будет внесён девиз «за ревность и верность». Ваших жён, — она обернулась к Алексею и Филиппу, — буду рада видеть в числе моих придворных дам. Вы довольны, господа?
— Да, Ваше Величество! — все трое низко склонились перед императрицей.
Повинуясь невидимому знаку, кабинет-секретарь, незаметно скрипевший пером в углу, вдруг поднялся и подошёл к Елизавете. В руках он держал три клинка, завёрнутых в кусок парчи.
Елизавета Петровна вышла из-за бюро.
— Пусть это оружие останется памятью о случившемся для ваших потомков, господа! — Она взяла один из клинков и протянула Алексею.
Алексей бережно вытянул шпагу из ножен.
«Виват, Елисавет!» было начертано на лезвии. Опустившись на колени, Алексей коснулся клинка губами.
Солнце лилось в покрытые морозным кружевом окна. Вспыхивало в переплетении тончайших ледяных иголочек, наполняло комнату радостным светом.
Алексей остановился на пороге. Сердце рвалось наружу, напряжённый взгляд метался, ощупывая вещи, стены, складки портьер.
По натёртому до блеска полу растекались солнечные лужицы. Вот знакомая узкая кровать, застеленная вытертым гобеленом. Вот шахматный столик — стройные шеренги деревянных армий, готовых к бою. У одного из чёрных коней не хватает передней ноги. Чувствуя, как сбивается дыхание, Алексей подошёл и взял в руки хромого коня, погладил пальцем развевающуюся гриву. У этого коня, единственного из всех, было имя. Его звали Арап. В детстве отец рассказывал, как конь этот был ранен в Полтавском сражении, но спас своего хозяина — вынес с поля битвы.
На маленьком бюро чистый лист бумаги, перо с обтрёпанным кончиком — задумавшись, отец имел привычку покусывать его — и чернильница — крошечный, не больше яблока медный глобус, размыкавшийся по экватору на две половинки. Кресло с высокой резной спинкой чуть отодвинуто, будто тот, кто в нём сидел, минуту назад вышел и скоро вернётся.
Алексей крепко сжал челюсти и зажмурился. Всё в этой комнате осталось прежним, не было только отца. Не было и никогда уже не будет… Казалось, огромный гранитный валун навалился на грудь, не давая дышать. Да, он отомстил, вернул своё честное имя, сделал всё, чтобы исправить ошибки, которые совершил. Вот только Фёдора Романовича это не вернёт…
Сзади послышались шаркающие шаги и дребезжащий голос:
— Вот так, батюшка, Александр Алексеич… Вот так… Ставьте ножку. Ещё ступенечка…
Алексей обернулся. В комнату, держась за руку сияющего Акима, вошёл Сашенька. По-хозяйски осмотрелся и мгновенно заметил самое интересное.
— Дать! — требовательно произнёс он, и маленький пальчик уткнулся в висящую над кроватью полку.
Алексей засмеялся, подхватил сына на руки, зарывшись лицом в мягкие светлые волосы.
— Дать! — нетерпеливо повторил тот, выкручиваясь из объятий, отцовские нежности его явно раздосадовали.
Алексей подошёл к полке, на которой стоял корабль.
Полированный бок фрегата, нагретый солнцем, был тёплый, точно живой. Сняв его, Алексей протянул парусник сыну:
— Держи.
И в секунду, когда руки восхищённого Саши прижали к себе кораблик, гранитный валун свалился с души и с грохотом укатился в преисподнюю.
(историческая справка)
Елизавета Петровна правила страной двадцать лет. Она представляла собой классическую русскую барыню — капризную, своенравную и взбалмошную, хоть и не жестокую. Время проводила в балах и увеселениях, обожала наряды, лелеяла свою красоту, наказывала и миловала придворных, приближала и удаляла фаворитов, но за всю жизнь так и не подписала ни одного смертного приговора…