Тони ждёт меня на диване в гостиной, как и обещал. Судя по монотонным движениям большого пальца, он листает в телефоне ленту соц. сетей. А может, галерею или список контактов. Бойд окидывает меня незаинтересованным взглядом, кивает и вновь отворачивается.

— Спасибо за одежду, — негромко произношу я.

В тишине дома голос разносится звонким эхом. Или это особенность моего нового слуха?

— Это Сара принесла, я же обещал не уходить. Решила сменить имидж? — спрашивает он, не отвлекаясь от экрана.

Касаюсь кончиками пальцев неровного края волос. Станок довольно плохо, но всё же справился со своей задачей: теперь у меня каре.

— Мы идём к отцу? — пропускаю я ответ на вопрос, который может вызвать гораздо больше, чем просто слова.

Тони кидает мне лежащую на диване кофту.

— Надень капюшон. В кармане маска.

Натягиваю худи и слегка утопаю в нём. Смущаюсь, когда понимаю, что кофта принадлежит Бойду — Сара бы взяла мой размер. Вампир никак не реагирует на мой резко ставший застенчивым вид, за что я мысленно отдаю ему должное. Стоит ему что-то об этом сказать или, тем более, пошутить, как я совсем зардеюсь.

А вампиры, вообще, краснеют? Наверное, да, раз теплокровны.

— Маску, — немногословно напоминает Тони и поднимается с дивана, шагает в сторону выхода.

Достаю из кармана чёрную маску на пол-лица. Покрутив её пару секунд в руках, надеваю и прячу волосы под капюшон, натягиваю ткань кофты посильнее на лоб. Даже думать не хочется, что будет, если меня кто-нибудь узнает, но желание увидеться с человеком, которого я считала отцом, пересиливает. Что он скажет, когда узнает, что я жива? Раскается?

Мы покидаем дом и направляемся в сторону участка шерифа, когда у меня возникает резонный вопрос:

— А почему он до сих пор тут? Разве его не должны были перевести в тюрьму?

Тони, шагающий чуть впереди и зорко наблюдающий за обстановкой, отвечает не сразу. Держимся обочин и часто сворачиваем, стараясь избегать встречи с людьми.

— Возможно, до него ещё не дошли. А возможно, он здесь кому-то нужен…

Волоски на коже встают дыбом. С какой целью может быть нужен такой озлобленный и беспринципный человек? Только для убийств неугодных. А если учитывать, что неугодные для него все, кто так или иначе отличается от класса людского, то за ним должен стоять точно такой же человек. Крайне странно, если отец выполняет приказы оборотня и истребляет его же сородичей. А вампирам, по-моему, нет смысла бояться оборотней, чтобы нанимать кого-то для их уничтожения.

С одного из дворов выскакивает йоркширский терьер. Зверь настолько агрессивен, что начинает доставлять нам проблемы несмотря на свой размер. Мало того, что собака пытается ухватить кого-нибудь из нас за ногу, так ещё и лай поднимает на всю округу. Тони пару раз пытается отогнать собаку ногой, но она всё равно возвращается, тонким голоском поднимая на уши остальных четвероногих, что находятся поблизости. Я начинаю паниковать, — слишком много внимания, — пока вампир не хватает животное за шкирку и не садит его на крышу попутного гаража, оставляя позади.

— Его точно найдут, — произносит Бойд на мой изумлённый взгляд, совсем не мучаясь совестью.

Собака заливается лаем, пока мы отходим всё дальше. Со временем гавканье затихает, сменяясь редким скулежом. Кажется, до питомца только дошло, где он оказался и как не просто будет спуститься на землю.

Даже собаки теперь против меня.

По пути я вижу вдалеке церковь. И, кажется, начинаю понимать, о каких эмоциональных качелях говорила Сара. Я была зла, когда восстала, затем — напугана, а после — ощущала себя безумно несчастной. Сейчас, глядя на старенькие стены церкви с еле заметными разветвлениями трещинок, мне одиноко. Семнадцать лет я ощущала Его присутствие, обращалась к нему, вверяла свою жизнь… Снова злость.

Злость захватывает меня быстрее, чем могу представить. Наверное, так себя чувствуют люди с раздвоением личности. А может, этих личностей во мне намного больше, кто знает. И можно было бы понять, если бы менялись обстоятельства, но нет: меня просто кидает из стороны в сторону, как осенний лист на ветру. Я вспоминаю работу в психдиспансере и жалею всех, кто был там заключён. И тех, кто страдает психическими заболеваниями, и тех, кто оказался там по ошибке. Хотя, «по ошибке» — несколько неточная формулировка. У Уэста на этих людей была вполне конкретная цель.

Сжимаю пальцы, оставляя на ладонях следы от ногтей. Меня поглощает гнев. Хочется заявиться к Уэсту и пересчитать его позвонки за каждого пленника, что был подвергнут экспериментам.

Боже, когда я стала такой жестокой?..

Встряхиваю головой, избавляясь от ненужных мыслей.

Ты мне не ответишь, я знаю. Здесь каждый за себя.

Это ведь не я. Или это и есть новая я? Новая или настоящая? Вопросы кружат на расстоянии вытянутой руки, как рой пчёл. При этом психологическое состояние заставляет себя чувствовать аллергиком без антигистаминного в кармане. Кто знает, какой из вопросов может оказаться спусковым крючком? Тем самым, что добьёт уже и без того расшатанную нервную систему?

— Ещё не чувствуешь голод? — буднично интересуется Тони, возвращая меня в мир.

Мы уже подходим к участку. Ранее мне не доводилось бывать в этом пошарпанном с виду здании. В ногах ощущается нарастающая слабость. Сейчас всё станет ясно. Нервно облизываю пересохшие губы и смотрю на неприметную дверь служебного входа.

Хоть бы он был под внушением…

— Нет, — стараюсь придать голосу твёрдости.

Вампир окидывает меня снисходительным взглядом и сообщает:

— Ты можешь уйти в любой момент.

Киваю, но мысленно тут же отбрасываю этот вариант. Я захожу в здание следом за Тони. Стараюсь лишний раз не смотреть по сторонам, уперевшись взглядом себе под ноги и иду след в след, чтобы максимально скрыть лицо.

— Привет, Кайл, — салютует вампир, словно бывает здесь каждый день. — Как жизнь?

— Привет, — раздаётся невесёлый голос шерифа. — Так себе. Опять куча бумажек, поганая бюрократия…

Бойд останавливается, и я едва не врезаюсь ему в спину.

— По какому поводу? — подозрение так и сквозит в голосе.

— Кража, два трупа, кошак на дереве…

Теперь и собака на крыше, — проносится в голове.

— Два трупа? — не даёт договорить вампир. — Как умерли?

Поджимаю пальцы ног в ожидании. Слышать собственное сердце кажется чем-то странным, но именно оно сейчас бьёт по ушам. Кайл Кросс издаёт усталый вздох и, судя по звуку скрипящего стула, откидывается на спинку. Стараюсь не смотреть на шерифа, чтобы не вызвать интерес.

— Старушка Эборн отравилась. Как по мне, в её-то возрасте нет ничего удивительного в том, чтобы перепутать склянки…

— А второй? — нетерпеливо перебивает Бойд.

— Некий Брендан Гибс, сердечный приступ. Не видел его раньше в Хосдейле.

Спина вампира напрягается.

— Где найден?

— В лесу, охотники наткнулись.

— Сколько пролежал? — как робот, отчеканивает Бойд вопросы.

— Дня два…

— Следы?

— Чист.

В голову закрадывается мысль, что Кросс тоже под внушением. Иначе с чего бы ему выдавать всю информацию?

С минуту сохраняется напряжённое молчание.

— Кайл, мы заглянем к пастору, надо поболтать.

— Только без кровопролития, — предупреждает шериф.

— Само собой, — насмешливо кидает вампир, одаряя слугу закона ослепительной улыбкой. — Ещё кто-нибудь сидит? — уточняет он.

— К счастью, не те времена, чтобы камеры были заполнены. Но серьёзно, без крови, — недоверчиво тянет Кайл. — Мне и без того хватает возни с бумажками.

Тони вновь приходит в движение. За деревянной обшарпанной дверью открывается тёмный мрачный коридор, но спустя пару шагов он озаряется тёплым жёлтым светом одинокой лампочки. На ватных ногах следую за Тони и замираю сразу, как он подаёт сигнал. Сердце ошарашенно бьёт по грудной клетке, желая вырваться наружу. Бойд делает ещё несколько шагов и тоже останавливается, поворачивается лицом к толстым мрачным прутьям, призванным удерживать преступников.

— Добрый вечер, мистер МакКой.

Никто не отвечает. Подсознание дразнит желанием выйти и посмотреть, в каком состоянии отец. Изменился ли он? Убит горем или убеждён в своей правоте?

— Что-то вы тут подзадержались… — задумчиво произносит вампир.

Ни звука. Тишина разъедает мозг, но Тони теперь тоже не торопится продолжать. Он сверлит взглядом пространство перед собой. Проходит не меньше минуты, прежде чем раздаётся усталый хриплый голос отца:

— Думаешь, я сожалею?..

Закрываю рот правой ладонью, чтобы не выдать своё присутствие. Эти слова навечно останутся в моей памяти. Вот, с чего он начал разговор обо мне. Ни капли сожаления.

— Должен, — парень беззаботно пожимает плечами и убирает руки в карманы джинс, — но вряд-ли. Я только одного не пойму, почему она?

Несколько секунд задумчивого молчания.

— Ты ведь знал об Уэсте. Знал обо мне.

Тихая усмешка из камеры заключения.

— Знал о Торн. Но… выбрал самую невинную и любящую тебя…

— Закрой рот! — рявкает отец и делает пару шаркающих шагов. — Ты понятия не имеешь, каково это!

— Убивать детей?! Да, не имею, — соглашается вампир, провоцируя собеседника. — Расскажешь?

Во рту быстро пересыхает. Я и дышать перестала, внимая каждому слову.

— Я поклялся защищать этот мир от тварей вроде тебя! — раздаётся в ответ полукрик. — И когда увидел, что она одна из вас…

— Ты чёртов фанатик, — брезгливо бросает Тони и повышает голос: — Мы не выбираем, какими родиться. Но ты выбрал её. Это ты забрал её у родной матери, а после убил! У тебя был выбор!

Сдерживаю всхлип, пока тишину нарушает хриплое рычание отца.

Скажи, что у тебя не было выбора… Скажи, что у тебя не было выбора…

Меня буквально пробивает дрожь, и я с закрытыми глазами прислоняюсь всем телом к холодной штукатурке. Сердце мощно бьётся о рёбра и посылает по стене заметные лишь для меня вибрации. Кажется, прислонись я чуть сильнее, и провалюсь назад, проделав дыру.

— Это она всегда хотела дочь… — уже шёпотом произносит отец. — Элен настояла на том, чтобы взять Карен. И поплатилась…

— Что ты несёшь? — не скрывая отвращения, спрашивает Бойд. — Поплатилась? Карен не трогала мать.

— Не будь она исчадием ада, думаешь, Элен бы оказалась в том лесу? — с презрением выплёвывает хриплый голос. — Теперь я потерял всё.

Истерический смех вырывается из меня, не успеваю я об этом и подумать. Ловлю на себе взгляд вампира, но мне уже всё равно.

Он потерял всё… ОН потерял всё… матерь Божья, ОН!

Отхожу от стены и медленно продвигаюсь к Бойду. Вижу шокированное вытянутое лицо отца, но не могу перестать хихикать. Срыв. Принятие выжигает слова в голове тлеющими буквами:

Этот человек ненавидит меня просто за то, что я есть. И он убил бы меня снова, будь у него возможность.

Тление прекратится, но слова навсегда останутся уродливыми шрамами. Это правда, с которой мне теперь жить.

— Ты потерял всё? — не переставая смеяться, спрашиваю я.

— Я же… я же задушил тебя… нет… — шепчет он и мотает головой, как в бреду. — Как это возможно? — отец поворачивается к Тони. — Она же была оборотнем? Почему она жива?!

Парень вновь беззаботно пожимает плечами.

— Потому что в этой сказке будут наказаны настоящие злодеи, и это не она, — вампир приподнимает брови, как бы донося простую истину.

— Что? — непонимающе хлопает он глазами.

Я, наконец, успокаиваю дыхание и перестаю смеяться. Длинный выдох через узкую щель между губами помогает вновь обрести контроль. Пытаюсь понять, что чувствую, но это оказывается странная смесь: горечь, жалость и презрение. Ненависть немного маячит на фоне алыми вкраплениями, но уже совсем не затмевает разум. Смотрю на отца, потрясённого и разочарованного, и желание мстить окончательно улетучивается. Мне его искренне жаль. Осознание жёстко бьёт под дых: всё то, что для меня составляло семнадцать лет, для него ничего не значило. Столько прекрасных чувственных моментов, столько радости и счастья… для него их не было. Жизнь ли это вообще?.. Он так ослеплён верой, что даже не пытается анализировать происходящее. Для него жизнь чёрно-белая, построенная по чёткому алгоритму. Чувствовал ли он что-либо, живя так? Или, как лошадь, находился в шорах и действовал лишь по строгому своду правил? Вероятно, всё же чувствовал, но только к маме. И сейчас, когда он лишился её, а попытка убить меня провалена, в его глазах отчаяние и боль. Океан этой боли сравни тому, что он упустил единственный шанс в жизни быть счастливым.

Избавить его от свалившейся участи было бы милостью, но я слишком разочарована в человеке, называвшим себя моим отцом, чтобы отпускать ситуацию на произвол судьбы. Нет, я не буду мстить ему той же монетой, как хотела ранее, — теперь я хочу, чтобы он жил и страдал от собственных умозаключений. Я хочу, чтобы он понял, что натворил, а для этого нужно очень и очень много времени. Когда-нибудь, быть может, под старость, он осознает… А пока, если и есть возможность встретиться с человеком после смерти, я ему её не предоставлю. Он совершенно точно не заслуживает быть с мамой и тем более с Калебом. Пусть хоть там они от него отдохнут.

Отец подходит к железным прутьям, щурится, всматриваясь в моё лицо, и тихо хрипит:

— Ты не должна жить…

А ты должен. Жить и страдать.

Где-то в глубине подавляю готовые показаться слёзы и свернувшийся клубком желудок. Это жалость к себе. Не могу понять, как столько времени всей душой любила этого человека. Были ведь звоночки, порой колокола оглушали, но я продолжала любить его, несмотря ни на что. Я смотрела, но не видела. И вот что потребовалось, чтобы изменить это: ему пришлось меня убить. Сглатываю ком, не отводя взгляда от родных, но таких незнакомых глаз.

Кто ты, чудовище? Когда и почему стал таким?..

И вновь нахлынывает ярость. По венам словно разливается кипяток, а из груди рвётся утробный рык. Я машинально хватаю правой рукой ворот его рубашки и, не церемонясь, прижимаю головой к прутьям. С новой силой сопротивление отца кажется таким нелепым: я даже не напрягаюсь, чтобы его удержать.

— Я буду жить тебе на зло, — шепчу я прямо ему в лицо, пока он заливается багровой краской от ненависти к собственной дочери.

Разум подкидывает страшные идеи: один щелчок шеей вправо, и вот он лежит без дыхания. А может, приложить пастора к решётке так, чтобы он больше не открыл глаз. Или вцепиться ему в горло, чтобы оправдать свою собственную смерть: он ведь видел во мне исчадие ада. Всё это предстаёт в воображении таким ярким, таким натуральным, что я вижу каждый из вариантов в деталях.

Нет… это слишком сладкая цена для него.

— Ты должна быть мне благодарна, бесчувственная тварь!

Бесчувственная, — слово запускает калейдоскоп воспоминаний.

— Бесчувственная? — грустно усмехаюсь я. — Я настолько любила тебя, что когда ты мне подарил новенький экземпляр библии вместо нормального подарка, считала свои эмоции неправильными. Нет, книга может быть хорошим вариантом… но не в пять лет! И уж кому, как не любящему отцу это понимать? А мне ведь было стыдно признаваться самой себе, что другим подаркам я была рада больше… знаешь, почему? Потому что я была несказанно счастлива твоему вниманию и считала всё, что ты делал для меня, лучшей наградой, — медленно выдыхаю. — Ты был для меня идеализированным примером. И знаешь, что, папа? — борюсь с желанием сплюнуть на пол. — Я никогда в жизни так не ошибалась. Теперь я благодарю Бога, что мы ни капли не похожи!

— Но ты всё-таки веришь в него! Веришь, благодаря мне!

— Нет, — с отвращением выплёвываю ответ ему в лицо. — Я верю в Него, а не в церковь. В Него, а не в строго заученные молитвы. В Него, а не в деление мира на правильное и греховное. К твоим учениям моя вера не имеет абсолютно никакого отношения.

Ещё пару секунд смотрю на него, прежде чем навсегда уйти, а затем отпускаю, пренебрежительно слегка оттолкнув.

— Ты всегда был плохим отцом, — произношу фразу, перекатывающуюся на языке и обжигающую ротовую полость, словно яд.

Я должна была сказать это, даже если он не поймёт. Даже если не поверит или ещё сильнее возненавидит меня. Просто потому, что больше некому. Просто потому, что это правда. Просто потому, что я это, наконец, осознала.