В чем цель этой серии исследований? Переписать исторически сюжет «Нескромных сокровищ».

Среди многих эмблем, которые носит наше общество, есть и такая – говорящий пол: застигнутого врасплох, его начинают расспрашивать, и он, скованный и словоохотливый одновременно, ответствует без умолку. Некое приспособление, достаточно волшебное, чтобы уметь становиться невидимым, однажды заманило его в ловушку и, затеяв игру удовольствия и неволи, покорности и настойчивости, принялось выведывать у него истину о нем самом и о других. Мы все вот уже много лет живем в царстве принца Мангогула: нас обуревает невероятное любопытство к полу, мы засыпаем его вопросами, ненасытно слушаем его самого и речи о нем, без конца изобретаем всевозможные волшебные перстни, способные развязать ему язык. Нам словно бы очень важно суметь извлечь из этой крохотной частицы себя не только удовольствие, но и знание, и всю сложную игру перетеканий одного в другое: знание об удовольствии, удовольствие от знания об удовольствии, удовольствие-знание. А у самой этой причудливой зверушки, которую мы приютили в себе, словно бы есть достаточно любопытные уши, достаточно зоркие глаза, достаточно развитые язык и ум, чтобы знать об интересующем нас предмете немало и мочь о нем рассказать, если ее сколько-нибудь вежливо попросят. Запад связал каждого из нас с нашим полом узами непрестанного запроса истины: мы должны вырвать у пола его истину, так как она ускользает от него самого; пол должен высказать нашу истину нам, так как именно он удерживает ее во мраке. Пол таится? Прикрывается новой стыдливостью, прячется под спудом скучных норм буржуазного общества? Да нет же, он бросается в глаза. Вот уже несколько столетий он занимает центральное место в амбициозной заявке на знание – в двойной заявке: мы обязуемся узнать, как обстоит дело с ним, а он подозревается в знании, как обстоит дело с нами.

Некий склон привел нас за последние века к тому, чтобы искать ответа на вопрос о собственной сущности в поле. Не столько в поле-природе (элементе системы живого, предмете биологии), сколько в поле-истории или поле-значении, поле-дискурсе. Мы сами поставили себя под знак пола – причем скорее Логики пола, чем его Физики[45]. Не стоит обманываться: длинная череда бинарных оппозиций (тело/душа, плоть/дух, инстинкт/разум, влечения/сознание), казалось бы сводивших пол к некой чистой безрассудной механике, понадобилась Западу не только, не столько для того, чтобы присоединить его к полю рациональности, что, наверное, не было бы так уж примечательно – к подобным «завоеваниям» мы привыкли со времен греков, – сколько для того, чтобы позволить нам подвести чуть ли не всё – нас самих, наше тело, нашу душу, нашу индивидуальность, нашу историю – под логику похоти и желания. Именно эта логика служит нам с тех пор универсальным ключом к познанию того, кто мы есть. Вот уже несколько десятилетий генетики рассматривают жизнь не как организацию, обладающую, помимо прочего, необычной способностью к воспроизводству: они видят в самом механизме воспроизводства вход в биологическое измерение – не просто матрицу живых существ, но матрицу жизни. Да ведь и столетия назад, пусть, конечно, далеко не столь «научным» образом, бесчисленные теоретики и практики плоти усматривали в человеке дитя некоего властного и сверхчувственного пола. Пол – причина всего.

Нет нужды спрашивать: почему же тогда пол держится в таком секрете, что за сила так долго заставляла его молчать и лишь недавно начала ослаблять хватку, может быть и позволив нам интересоваться им, но всё еще исходя из его подавления? На самом деле этот вопрос, так часто повторяемый сегодня, является лишь новой формой решительного утверждения и требования, прозвучавшего сто лет назад: истина – там, пойдите и разыщите ее. Acheronta movebo[46]: старое решение.

Вот о чем нужно задуматься прежде всего: откуда взялось это требование, в чем причина этой охоты за истиной пола, за истиной, обещанной полом?

В романе Дидро добрый гений Кукуфа отдает любопытному султану, нашарив в кармане среди всякой всячины – освященных зерен, маленьких свинцовых пагод, заплесневелых конфет – серебряное колечко с поворачивающимся камнем, способным разговорить чей угодно пол. Наша же задача – узнать, что за волшебное кольцо обладает подобной силой у нас, какой государь носит его на пальце, какую игру власти оно запускает или несет в себе и как вышло, что каждый из нас стал по отношению к своему собственному полу и к полу других кем-то сродни пытливому и неосторожному султану. Сам чудесный перстень – это сокровище, такое нескромное, когда требуется развязать язык другим, и такое немногословное, стоит поинтересоваться его собственным устройством, – нужно, в свою очередь, разговорить и поговорить о нем. Нужно проследить историю той воли к истине, той заявки на знание, которая уже несколько веков делает пол таким интригующим для нас, – историю настойчивости и неистовства. Чего, помимо его возможных удовольствий, мы просим у пола, коль скоро это для нас так важно? Откуда берется терпение или упрямство, с каким мы доказываем, что пол – это секрет, всевластная причина, скрытый смысл, неослабевающий ужас? И почему потребность открыть эту трудную истину обернулась в итоге призывом снять запреты и развязать путы? Труд оказался столь тяжелым, что пришлось посулить ему такое вознаграждение? Или искомое знание приобрело такую ценность – политическую, экономическую, этическую, – что каждого, чтобы ему подчинить, потребовалось уверить, не избежав парадокса, в том, что он найдет в нем освобождение?

Теперь, предваряя будущие исследования, я изложу несколько общих соображений по поводу их ставки, метода, области изучения и периодизации, которую можно предварительно принять.