Катерина всегда была крупной. Ещё в детском садике на физо она стояла первой по росту, превышая даже мальчиков. Миниатюрные подруги водили её на разборки:

— Катя, Катька! Манюня! Меня Стефан ударил, вот, смотри, какое красное на руке…

Катерина шла и восстанавливала девчачью справедливость, зачастую несправедливую, просто со слов потерпевшей стороны, вредной и неправедной, — это Катя поняла гораздо позже, когда сама стала объектом ложного доноса.

— Ой, опять этот суп, — вздыхали дети вокруг неё за столиком, — нянька снова скажет — кто не съест — из-за стола не встанет…

У Кати не было проблем с супом: она съедала сперва свой, затем — супы окружающих товарок к вящей их радости и собственной славе. Она ела и росла, чтобы стать ещё сильнее и больше. А прозвище «Манюня» пристало вопреки и держалось, будто второе имя. Когда требовалось что-нибудь перенести, нянечка звала её помочь вместе со взрослыми.

— Ты ж моя прелесть, Манюня! — умилялась на Катин аппетит бабушка, подкладывая пирожки и котлеты, с неизменным аппетитом и высокой скоростью исчезающие в могучей детской утробе.

И только мама вздыхала, пытаясь украсить чадо бантиком или нарядной кофточкой, на три размера большей, чем у сверстниц.

Отца она половину жизни едва помнила, только как он заходил в комнату, в прекрасно сидящей форме спецназначенца, и закрывал собой весь дверной проём. Хватал Катерину на руки и подбрасывал так высоко, что сердце замирало: моя манюня! И Катя счастливо визжала и смеялась, не слушая опасливых протестов матери. Отец тоже не слушал, подкидывал её снова и снова. Потом ей вдруг сказали: «папа умер» и «погиб». Она по-детски легко приняла горе как данность, и жила с осознанием печального факта, что огромный и прекрасный папа больше не вернётся, класса до пятого, пока тот не вернулся, вызвав шок и онемение у бабушки, и злое торжество у матери: «Что, выперла?». Оказалось, ничего папа не погиб, а ушел к другой женщине, и это было первым ударом по катиному сердцу — сколько лет даже знака «своей манюне» не подавал. Мама так его и не простила, но Катя — да, и стала робко видеться с отцом по выходным, если тому позволяло время.

Вторым ударом стала школа. Внезапно Катин рост, вес и сила перестали быть преимуществом, а превратились в порок. К ней по прежнему обращались девчонки за справедливостью и защитой, она бесстрашно вступала в драки, даже со старшеклассниками, и билась так яростно, что её не трогали лишний раз, но это не спасало, а только усугубляло ужасное положение: мальчики Катю не любили. Никто не нёс ее рюкзак до эскалатора, никто не приглашал на танцах, никто не подкидывал ей рукописных записочек и приятных стеснительных валентинок.

— Ты стрёмная, — сказал Томми Марш, — и жирная…

Она так обиделась, что даже стукнуть его не смогла. В этот день она впервые отказалась от обеда, а вслед за ним и ужина.

— Что такое, булочка? — встревожилась бабушка. — Животик болит? Глистики?

— ХВАТИТ МЕНЯ ПАКОВАТЬ!!! — заорала булочка. — Я из-за тебя уродина!

И залилась злыми слезами.

Начались попытки похудения: от диет, раздобытых сочувствующей мамой, до обычного голодания. Также Катя записалась на фигурное катание. Именно фигурная тренерица была первой, кто помог ей по-настоящему.

— Манюня, послушай, — сказала она серьёзно. — Это не твоё.

— А что моё, сумо? — Катя снова заплакала.

— То, что в одном — недостаток, в другом — преимущество, — с улыбкой ответила та. — Моя подруга ведёт секцию современного мечевого боя.

Так Катя попала на СМБ, затем на бокс, и очень быстро достигла прекрасных результатов. Была у неё и нужная настойчивость, и достаточно силы. Ещё больше пришло с опытом. К финалу школы все стены её комнаты были увешаны грамотами, а полки уставлены кубками по каждому из двух видов спорта.

На выпуской вздыхающая мама одела Катерину в нежного цвета светло-зелёное платье, накрасила ей ногти и сделала отличный макияж.

— Хочу каблук.

— Но рост… — робко возразила мама.

— Плевать. Хочу каблук! — сказала Катя и превратилась в монумент.

Она бесстрашно подошла к самому классному парню, капитану школьной команды КВН, по которому сохли все старшеклассницы, и сказала:

— Когда объявят медленный танец, ты подойдёшь и пригласишь меня.

— Да ладно⁈ — ухмыльнулся изящный капитан.

— Пригласи-ишь, — протянула Манюня, внимательно глядя на него, — или тебя больше никто не увидит.

«За Ручей» Манюня попала вполне закономерно. Мама хотела, чтоб она поступала на реабилитолога или в институт физкультуры, но уже тогда Катю невозможно было переспорить, и она поступила в военное училище. Тихая обычно мама громко страдала, отцу было пофиг, и только бабушка, подумав, вынесла вердикт:

— Уж там-то замуж точно выйдет, хотя бы по залёту.

Катерина подвела домашних женщин и не вышла, хоть с парнями и встречалась пару раз, однако не сложилось. Вместо этого пошла служить в спецназ, сперва армейский, а затем ручейный — тут платили гораздо больше. Но и служба была опаснее. За время своей карьеры Катерина участвовала в ликвидации нескольких внештатных ситуаций. За тушение лесного пожара заимела первый нагрудный значок и ожоговый шрам. Спецам доставались непроходимые джунгли для сопровождения георазведки, пески проекции Монголии, где жил олгой — песчанный червь размером с поезд метро. Иногда бузили динозавры, недовымершие в африканских озёрах, похожие на жаб в несколько тонн весом. В общем всё, что рейнджерам было опасно, спецам приходилось как раз в пору. Как всякий спецназначенец, она помнила и кровавую байку о метаморфе, уложившем целый отряд. Каждый раз, проходя через нулёвку в своём экзоскелете, думала о том, что идёт в опаснейшее место, и морально готовилась. Но к тому, что она увидела в этот раз, жизнь Катерину не готовила…

Казалось бы — рядовое задание, подавление бунта на зоне. Такое уже случалось, решаемый, простой вопрос. Куда зекам до отряда спецназа? Даже с пукалками перебитой вохры? Экзоскелет при включенной защите испарял пули на подлёте. План был простым как двери и казался таким же надёжным: заходят через резиденцию Янтарной Леди, гребут на зону, нулевая точка которой аномально схлопнулась как ёбаный рыбий пузырь, восстанавливают порядок, карают виновных. Пускай седой от ужаса начальник лагеря и бормотал бред о янтарном мутанте, мало ли чего с перепугу не привиделось? Да и если не привиделось — плевать. Манюня порешает. Даром её парни, что ли, изводились на бесконечных тренировках, потели в симуляторах да на полигоне? Бесконечная дрочь. И вдруг, вместо доброй драки, все оказались в поросшей янтарём берлоге. В осином гнезде. Волчьем логове. А вокруг — ни души. Вот тогда она и напряглись, вспоминая байку о погибшем отряде, ещё до того, как навстречу с визгом вылетел совершенно обосранный цивил с выпученными глазами, и вцепился в ногу её экзоскелета. Тот самый журнашлюшка, что с камерой приехал, как она решила — следить за подавлением бунта на лагере. Вид у него был настолько безумный, что у Кати даже холодок по спине скользнул. Сразу поняла — проклятые цивилы, ебучие штафирки снова что-то намутили. Журналиста оттёрли за спины отряда, поближе к рабочей нулёвке, кажется, он сразу и свалил.

— Манюня, может ли женщина быть полковником? — привычно пошутил штатный клоун-сканерщик с позывным Прутик.

Она уже дослужилась до майора, и эта операция должна была наконец-то принести повышение звания, но парни бесконечно и однообразно подъябывали своей унылой сексистской шуткой — чем повыситься, мол, проще под полковника лечь. Полковник у них в части, безусловно, имелся. Разумеется, женатый на хрупкой фифе в янтаре и с ресницами. На Манюню он смотрел как на говно, она на него — аналогичным образом.

— Отставить, — буркнула в рацию, — что на сканере?

— На сканерах нет ничего, никакой органики, — ответил тот. — Только эта хрень, янтарь, что ли…

Оно вылезло прямо из стены, покрытой хренью. Просто вдруг вспучилась шишка на только что казалось бы твёрдом веществе — кто-то из парней даже щупал ксеноубранство:

— Гля, как дурят богатеи!

— Отставить.

Из шишки прямо перед ними вылупилось, как цыплёнок из яйца, огромное насекомое с людской отмороженной рожей. А вслед за ним полезли и другие, да со всех сторон.

— Огонь! — рявкнула Катерина, вскидывая фазер и врубая силовую защиту скафандра.

Теперь поле костюма испаряло пули, дробило и рассеивало даже артиллерийские снаряды, вздумай твари в них стрелять. Обычная взрывчатка тоже нивелировалась жёстким покрытием экзоскелета — ну трухало максимум, когда на учениях попадало. Но твари не стреляли, они сами стреляли в них. Боец вскинул автоматическое оружие с имплозивными гранатами и выплюнул в сторону противника одну. Хлопнул выход и грянул взрыв. Занесённые для удара богомольи лапы рассыпались в осколки, и тварь разорвало на куски, морда шмякнулась ему на ногу, не меняя безразличного своего выражения, словно ничего и не случилось, мёртвая, как и показывал сканер, но вот зашипела, плавясь от включённой защиты, растеклась жижей, и… Впиталась в микроскопические щели между плотно подогнанными деталями! Экзоскелет тут же законтачило и он остановился, словно блок питания вынули. Самым страшным было то, что боец внутри даже не закричал. В рации раздался короткий всхлип и всё стихло. Парня словно не стало!

— Не прикасаться к янтарю! — гаркнула Катерина и шмальнула во вторую тварь из фазера.

Луч врезался в центр тела твари, в её раздутое брюхо, и та аннигилировалась, пропала на месте, как и полагалось, а вместе с нею — часть стены. Осколки пролома задымились, а твари отхлынули и всосались в наросты — отступили, словно обладали разумом. Или обладали?

Это было лучшее, современнейшее оружие на вооружении спецназа, отнюдь не дешёвое, работающее на субатомно сжатом радоне-666. Из твёрдого газа формировался горячий фазерный луч, температурой в миллион градусов, интенсивность излучения позволяла аннигилировать любую материю. Сработало и на янтарной. Катерина охотно выжгла бы дотла весь особняк, покрытый мерзостью, да вот беда — радона оставалось ровно на четыре выстрела, да у двух парней ещё на десять, в то время как никто не знал, сколько тварей прячется в покрытых мерзостью стенах. Разумно было отступить, вернуться в мир за подкреплением, но кто тогда станет на защиту человечества? Кто, как не они?

Катерина ударом железной руки разбила стену рядом, расширив пролом, и в своём огромном экзоскелете с дополнительной термозащитой шагнула в него, вслед потянулись пацаны.

Это был конференц зал. И сейчас он ужасал и поражал — стены и мебель покрывало смертоносное янтарное вещество, чем бы оно ни являлось.

— На разрыв не стрелять, — приказала Катерина. — Избегать попадания кусков.

Парни рядом достали плазменные тесаки, отбросив бесполезную мелочь типа шокеров и парализаторов с успокоем. Впереди стояла она сама и остальные двое с фазерами, по рельсе поднятыми на уровень груди, готовые разнести Резиденцию в пыль.

— Ничего живого во всей округе не сканируется, — неприятно-серьёзным тоном сказал где-то за спиной штатный клоун, — походу вещество всё уничтожило…

— Так сожжем эту погань до тла, — сквозь зубы произнесла Манюня, прицелилась в особо жирный комок богомерзкого янтаря, образовавшийся вместо длинного стола для заседаний, и послала заряд.

Фазер выплюнул убийственный родон почти бесшумно, с характерным коротким хлопком и отдачей, и сгусток янтарной мерзости, в которой застыли офисные стулья, исчез с горелой вонью.

Загудела плазма за спиной — это подключились парни, пошла жара!

— Манюня, плазменный тесак в этом говне вязнет, — почти сразу крикнул боец с позывным Денди, он всегда нравился Кате как забавный братик, и это были его последние слова.

Из трещины в полу выдавилась вязкая масса, жидкая, хоть в таз собирай, и облепила ноги экзоскелета Денди. Сбоку на жидком янтарном тесте виднелось рельефное пятно — спокойное и отмороженное женское личико с ресницами длинными, словно нарощенные. Оно повернулось к Манюне, брезгливо искривилось в гримасу, и перетекло сквозь щели мощнейшего экзоскелета внутрь, к живой человеческой плоти. И этот боец застыл неподвижно, не издав ни звука. Катя твёрдо знала, жопой чуяла — он мёртв.

— Отступаем! — не раздумывая велела Манюня, посылая последний заряд родона в угрожающе вздутую шишку. — На улицу. Выводим гражданского. Ёбнем тут нейтронку.

Это было последнее, крайнее, самое разрушительное средство на вооружении её отряда — нейтронная граната. Термоядерная бомба в одну килотонну, размером с детский кулачок. Восемьдесят процентов энергии нейтронки составляло излучение, а остальные двадцать сотворяли ядерный взрыв, небольшой, но этому осиному гнезду уж точно хватит. По протоколу её полагалось использовать в самых исключительных обстоятельствах. Однажды нейтронкой выжгли ксеногрибок, поразивший остров в японской проекции, кусок земли посреди моря остался стерильным и безвредным — обугленные камни и чёрный пепел, с тех пор нейтронка выдавалась на случай подавления эпидемии, чтобы истребить всю органику в радиусе трёх километров. И, видя, как янтарная поебота легко и быстро убивает её бойцов, Манюня поняла, что день настал.

— Гражданского нет. Ушел через нулёвку.

— Хуй на не…

Насекомообразный урод вывалился из, казалось бы, гладкой стены рядом с разломом так быстро, словно таился там в плоском виде и ждал момента. Длинная богомолья лапа пробила грудь экзоскелета следующего из парней, словно сыр зубочисткой, и тут же монстр получил от умирающего бойца имплозивную пулю.

— Нет! — крикнула Катерина, но было поздно.

Янтарный взорвался, превратившись в облако янтарных капель и зловредного газа. Облако накрыло сразу двух бойцов, их экзоскелеты стали янтарными от конденсата. Какое-то время они отряхивались, приглушённо матерясь, но вдруг затихли, застыв в неестественных позах.

— Отступаем! — повторила Манюня и последним зарядом фазера развалила стену. Остатки отряда ломанулись во двор, и там на них навалились всерьёз. Целое скопище тварей с безразличными людскими рожами, ублюдочный рой янтарных муравьёв напал со всех сторон, словно кто-то хитрый только и ждал, что отряд выйдет. Парни заняли круговую оборону. Захлопали фазеры, анигилируя янтарных монстров целиком, иногда и по двое сразу — те шли кучно, однако их было слишком много, в отличие от запасов родона. Завизжали плазменные резаки, увязая то в жидкой, то, внезапно, в алмазно-твёрдой янтарной плоти. Полетели конечности и куски, и эти куски жили собственной жизнью. Они лезли через защитные экраны шлемов, просачивались, пусть и с трудом, впивались в титановые экзоскелеты и находили мельчайшие щели между деталями. Вскоре сразу трое парней замерли бесполезными грудами металла, периметр едва держался на одних лишь фазерах, и тогда Катерина поняла, что это конец, и живым не уйдет никто.

— Ладно, суки, гулять так гулять, — сквозь зубы процедила она, огромной рукой экзоскелета вскрывая сейф у себя в боку. Там, в специальных пазах, лежала заветная нейтронка.

Кто-то схватил за плечо. Это был её заместитель, славный парень в чине капитана, с позывным Покер. Иначе чем Похером его никто не звал.

— Командир, дай-ка я ёбну, — сказал он так спокойно и уверенно, что Манюня сама не поняла как, но отдала гранату. — Берите её, пацаны!

И в тот же миг четыре титановые руки вцепились в экзоскелет с обеих сторон.

— Отставить бунтовать! — рявкнула Катерина, вяло отбиваясь.

— Будь молодцом, Манюня, — спокойно сказал Покер, активируя нейтронку и начиная отсчёт. — Выживи и посчитайся.

— Десять, — мелодично произнёс механический женский голос.

— Нет! — заорала Катерина, дёргаясь в руках своих же бойцов, но её никто не слушал.

— Девять.

Вокруг словно конец света воцарился — визжали тесаки, воняло горелой смолой, счётчики экзоскелетов словно с ума сошли — так верещали, в них стремительно садилась энергия, словно что-то высасывало её. Пуская густые клубы дыма, кипел в синих лучах пушек дьявольский янтарь. Вдруг Манюня заметила странное — первое человеческое существо, встреченное в этом месте. Или не человеческое? Ей показалось, что поодаль стоит обнажённая женщина с высокой пышной причёской на голове, или короной, не разобрать. И, скрестив руки, наблюдает за бойней.

— Восемь.

— Стойте! — закричала Манюня. — В эту суку заряд фазера!

— Нет зарядов больше.

Её раскачали за руки, за ноги, и отправили в последний полёт, в неизвестность. Мощности экзоскелетов парней хватило, чтоб Манюня взвилась в воздух как камень, выброшенный из пращи.

— Семь, — ещё услышала она тихое, а затем перестала слышать что-либо, потому что взлетела над елями и превратилась в беглеца, дезертира с поля боя, пусть и невольного.

Катя всегда думала, что своей смертью не умрёт, и однажды погибнет в ксеномирье, если карта ляжет, но со всеми, не отступит.

«Шесть» — автоматом считало в мозгу.

Она пошла на снижение. Сколько, как далеко пролетела? Выйдет ли из зоны поражения нейтронки? Хватит ли защите экзоскелета силы поглотить удар о землю или её попросту расплющит? Блядь, она бросила своих парней…

«Пять», — экзоскелет врезался в секвойю и полетел вниз, ломая огромные ветки словно прутики, всё замелькало перед глазами, удары посыпались со всех сторон, Катерина железным телом ударила в дерево, растрощила собой огромный ствол и её снова отбросило в сторону. Перед лицом пронеслась раздавленная зелень и, наконец, она грянула о землю. Удар вышел такой силы, что дух из груди вышибло.

«Четыре», — безжалостно и отстраненно отсчитывало что-то внутри её головы. Сработали аварийные амортизаторы и скафандр опять швырнуло выше деревьев. Раскрылись подкрылки и Манюню понесло над древней чащей в неведомые ебеня, до очередной, крайне жёсткой посадки.

Она лежала плашмя, пытаясь восстановить дыхание после удара. Сил едва хватило скосить глаза на внутренний комп — тот не разбился, проекцию на угол шлема бросал послушно. И, если не заглючил, получалось, от отряда она удалилась достаточно, чтобы выжить. Дезертировала.

«Три».

Кусты, в которые Манюня упала, раздвинули поломанные ветки, и над нею появилась морда аборигена. Катерина никогда не видела их вживую, только на занятиях смотрела ролики. Их полагалось не трогать ни при каких условиях, и не контактировать. Она ещё не отошла от удара и решила, что заручейный разумный дикарь ей просто мерещится.

«Два» — тупо щёлкнуло в голове и запоздало очнулся внутрикостюмный комп:

— Сканируются три биологических объекта, — доброжелательно поведал он. — Батарея сорок процентов. Родон ноль процентов.

Вслед за аборигеном появился мужик. Худой, бледный и заросший бородищей, в грязном лабораторном костюме ручейного сотрудника. К его башке с залысинами что-то прилипло, но в целом это был вполне обычный мужик, нормального цвета, без переливов и прозрачной янтарной мерзости, и Манюня вздохнула с облегчением.

«Один» — подло шевельнулось в мыслях.

— Первотворцы и хранители! — неожиданно воскликнул абориген вполне раздельно и понятно, закатывая глазки-пуговки. — Какая красавица!

Манюня не успела осмыслить, о чём он толкует, о ком ведёт речь. Не о ней же? Отсчёт закончился: «Ноль». И земля под нею содрогнулась от мощнейшего взрыва.