Мыться Вован ходил после всех, отчаянно ныкаясь. Сразу в душевой кабине и одевался.

В принципе, рука не болела, чувствительность не теряла, только постоянно норовила запитаться от сети, Вовану приходилось бдить, чтобы та не присасывалась где ни попадя, но он и тут исхитрился: вместо перекуров делал вид, что желает пару минут отдохнуть, тем временем брался за аккумулятор Оззика и кайфовал. Так же и за обедом — закинулся чем бог послал, точнее, повар Азамат состряпал, трамбанул кишку немного, оставляя на тарелке рыбы хвост да полкотлеты, — и назад бегом, в экскаватор. Дальше совал пальцы куда им требовалось — те вмиг становились текучими, как чифирь, и Вован за обед высасывал аккумулятор подчистую. Хорошо, что имелся запасной, аварийный.

Эрекция была только побочкой, основное, довлеющее ощущение при электрическом кормлении руки походило на сауну, словно Вован на свободе знатно парился в растопленной баньке с веничком, прыгал в снег, наворачивал рюмку, и дальше парился. Радость от этого была беспорочной как зачатье Христа, светлой как воскресенье, какой-то правильной, что ли. Он словно очищался внутренне. Ну и бодрости прибавилось, активности, спокойствия даже. Порой он думал — охуенно было бы так и питаться, чтоб в столовку не ходить, но желудок тоже хотел жрать и приходилось хлебать баланду с остальными. Фактически особого вреда здоровью янтарь не нанёс, просто у Вована появилась особая потребность, как у инвалида, однако без утраты работоспособности. Для равновесия он бросил курить, решив, что новой страсти достаточно, легко, кстати, бросил, без кумаров и психов, будто и не имел этой пагубной привычки с ранней юности. Сперва ещё боялся, что зараза расползётся по всему телу, и он заянтареет целиком, с мозгами вместе, но дальше плечевого сустава янтарение не ползло, очевидно, ему не хватало условий, либо зараза пристала слабая.

Ещё одно было странно: откуда-то взялась ранее несвойственная Вовану чистоплотность. Он перебрал и вычистил весь небольшой свой скарб и сложил ровнейшим образом, рассортировав по назначению, а шконку начал застилать как заправская горничная, без единой складки. Наведёт порядочек и стоит, любуется, ощущая глубочайшее удовольствие. В то же время беспорядок у соседей, да и вообще на лагере, начал раздражать, в голову повадились приходить мыслишки, что те либо иные вещи происходят неправильно, откуда они взялись и как было бы правильно — Вован во сне не ебал, раньше несправедливость казалась ему естественным злом, вроде непременной зимы, когда кругом дубарь и слякоть, хмурое небо и на душе тоска, а куда деваться, природу на перемотку не поставишь. Но теперь несовершенство окружающей ойкумены стало огорчать его и приводить в досаду.

Блатные зажали после смены, у ксенозабора, когда Вован починил по мелочи и поставил на зарядку Оззика, и как раз собирался где-нибудь в укромном месте запитаться и соснуть, предвкушая приятные мурашки.

Он даже не заметил, как они нарисовались, просто поднял голову от тряпки в масляных пятнах, которой вытирал здоровую руку, а они уже стояли перед ним: Васька Полбатона, шакал смотрящего по зоне Паши Законника, а рядом его шестёрка, Гога Дрыщ, огромный бычара, не жиртрест навроде Стена, а мясистый качок. И смотрели они нехорошо, с нелюбовью смотрели. Неправильно так…

— Тормози фраерок, есть базар, — сказал Полбатона.

Погоняло своё он получил после побега с похожей зоны в первую отсидку, в тот раз Вася ночевал в лесу и ксеноволк откусил ему шмат ягодицы. От волка он худо-бедно отбился и спасся на дереве, но полужопицу потерял, и непременно истёк бы кровью и помер, не найди его ручейные рейнджеры, которые прогнали караулящего добычу волка и под белы рученьки затащили стонущего беглеца прямиком в родную зону. Ваш ребёночек потерялся?

— Тут сорока на хвосте принесла, что ты рыжего кабанчика ковшом зацепил на днях, — сказал Полбатона, буравя его глазками.

— Ну зацепил — так оформил, — Вован развёл руками. — Здоровый камень попался, под клифтом не притырить.

— Так что же ты, стахановец, не цинканул сразу по братве? — притворно ласково осведомился Полбатона. — Положено приличные камни по тихому решать, без кумовских…

Дело пахло нехилыми пиздюлями, и Вован начал шарить глазами по сторонам, не идёт ли кто из вохры или других работяг вроде него, но, как назло, нигде ни души не маячило.

— А я знаю, кто тут кумовской? — вяло отбрехивался Вован. — Всякий дятел стуканёт за добавку к пайке.

— И ты на свободу с чистой совестью собрался? — вставил Гога. — А чего с голой жопой? И ничего не заныкал на раскумар?

Вован догадался, что, кажется, блатным его сдал барыга, которому он продал скол.

— Ну, кропаля совсем приварок… — замялся он, понемногу отступая к забору.

— Барыга божится, что такого янтаря вовек не видал, — заметил Полбатона и начал неприятно приближаться. — Мужики базлают, что ты мутный стал, как того кабанчика выкопал. Может притырил-таки долю малую? Так поделись.

— Общак — дело святое, — добавил Гога. — Так что делись по-братски. А то спросим как с гада за косячок…

— Да нет у меня ничего! — воскликнул Вован в отчаянии и по лицам блатных понял — сейчас будут бить.

Рука сама по себе потянулась к ксенозабору и её законтачило, тупо засосало в прутья, по которым бежала тысяча вольт — хоть метро подключай. Глаза у Вована вылезли на лоб, дыхание спёрло, ему показалось, что он стоял запитанным очень долго, сотню лет, не меньше, но вдруг понял, что прошло только несколько секунд. И ещё кое-что понял, словно бабка нашептала: блатным его сдал не барыга, даже не вертухай подкупленный маляву кинул смотрящему за ту глыбу янтаря, которую Вован нашёл, а кум присвоил. Сам кум и слил, решил проверить, не заныкал ли чего.

Пекучие муравьи яростно метались по его телу, трясущийся Вован озарением постиг, что нет Порядка на лагере, раз кум и смотрящий заодно. И вертухаи в доле, и каждый последний шнырь — часть системы. И никто тут не исправляется, а только костенеет в преступлениях и набирается беззакония.

— Бесп-пор-рядок, — клацая зубами, произнёс Вован сквозь пену на губах, получилось: б-п-п-п-р…

— Сам себя наказал, — презрительно выплюнул Полбатона. — Ну, другим неповадно будет. Идём. Этот — жмур.

Но они никуда не ушли, Вован не пустил. Рука как запиталась — так и вытекла из прутьев, и больше она не была рукой, а стала янтарной катаной метровой длины, как та декоративная, что висела когда-то на стене дома, в прошлой жизни. Меч обрушился на огромного Гогу, и тот распался на две продольные половины. Одна неловко сложилась и присела на ногу, после чего завалилась на бок, а другая рухнула плашмя, откинув руку с огромным бицепсом. Продольный разрез немного подержался, паруя, показал белое, красное и розовое содержимое Гоги, и выплеснул всё, что было мягким, зловонным и жидким.

— Ах ты ж беспредельщик мокрушный! — с ненавистью сказал Полбатона, буравя Вована глазками.

Блатной сухо клацнул выкидухой и ринулся вперёд, сухой и верткий как змея, но рука была быстрее. Больше не меч, а почти человечья конечность, у плеча которой болтались остатки обгорелого рукава зековской робы, вытянулась ему навстречу, и всё тянулась, истончаясь, пока указательный и средний пальцы не вошли в глазницы Васи. Хряп! Вован с ужасом ощутил, что внутри своей головы Полбатона мягкий, влажный и горячий, как вагина возбуждённой женщины. Тот коротко ахнул и гулко стукнул ножом по руке, но сразу выронил его и повис, хаотично суча ногами. Словно во сне в голове Вована родились картинки — смотрящий распивает с кумом казённую ханку; смотрящий хранит в полу котельной собственный отдельный янтарный скарб, причём больший, чем злополучный общак, и он уверился в своих догадках: и кум продажный, и Паша Законник ссученный. А потом Полбатона умер у него на пальцах и картинки потухли.

Вован бросил труп, поднял масляную тряпку и старательно, с любовью вытер свою спасительницу. Та красиво переливалась янтарными сполохами, а глубоко внутри поблёскивала особой, голубой искрой. Обгорелая роба больше не прятала её, оплавилась в комок и латексная перчатка. Вован хотел разорвать майку и замотать руку до плеча наподобие повязки, но вдруг понял, что Правильно больше не прятать её.

Это не была зараза, но божье благословение на адский труд, огромную работу. Он мельком глянул на трупы — ишь, разлеглись, черти ссученные, — и неторопливо пошёл к баракам.

Ему предстояло наводить Порядок.