— Няня! Да постой ты! — крикнул Адам, и она остановилась, глядя туда, где горизонт измарался в дыму степного пожарища. До них не доползёт, ведь поперёк пути огня проходил сырой, истекающий влагой след грозы.

Хвала Змее-Праматери за Ольгу, за виляющую бедрами сломанную Ольгу, которая по задумке разработчиков должна была меситься как пс-с неудержимый, а не крутить бесполезной жопой, лишённой любых отверстий, кроме хвостового. Простенький алгоритм защиты хозяина в её прошивке всё равно работал, а в этом случае может пригодиться даже робот, уверенный, что он — шлюха, и не раз уже пригодился. Когда подбили рыбу, и Адди побежал в пункт управления, Ольга нашла и схватила ручную поклажу, так что вещи остались с ними. Драгоценные инструменты, термоодеяла для холодной ночи, оба ножа, запас питьевой воды, даже белковые тюбики с консервами. Ништяк! Сперва они съедят консервы, а баночки оставят, чтоб затем сварить в них суп. И маска семейная ня к ним вернулась. Он и нашёл респиратор случайно: когда тряхнуло от первых гарпунов и кладь рассыпалась, он побежал к рыбарю, хотел спросить, не нужна ли помощь. Смотрит — масочка лежит, отданная за проезд. А раз поездка не удалась, оплату следует вернуть, караванщики всегда так делали. Всё по-честному, правда? Пистолет шпионки Олеговны, тихо сидевший до поры до времени за поясом, помог Адаму быть убедительным. И вот когда он, сломя голову, несся по качающейся рыбе назад в пассажирский отсек, с маской в одной руке, придерживая бандаж с яйцом другой, капсулу эвака и узрел. Универсальный ключ-отвертка вскрыл эвак за несколько секунд, но тот оказался мелким и слишком тесным для того, чтобы вместить всех пассажиров.

Пс-с, что Адаму до них? Своих спасать надо. Да, не слишком благородно, но перспектива попасть в лапы няниного благоверного всем скопом, с яйцом вместе, выглядела значительно хуже, чем кража капсулы. «Я най. Ду вас-с, — Адам помнил и слова, и взгляд налитых кровью глаз, с неожиданно яркой радужкой, янтарной, как у ня. — Най. Ду…» Чем-то они с Горыном были похожи больше, чем другие репти и, если честно, смотрелись органичной парой, только встречаться с ним повторно, без баллона с охладителем, Адам не хотел, трезво оценивая собственные шансы, а летучая рыба всё равно была обречена.

— Няня, быстро за мной!

И та подчинилась. Она стала чаще слушаться Адама, словно осознала, насколько он крут и самостоятелен.

В общем, на данный момент Адди весь оброс выгодными приобретениями, коих ранее был лишён: первое — позитивный опыт, второе — негативный опыт, третье — он жив, здоров, авторитетен в собственных глазах и при деньгах, четвёртое — с яйцом за пазухой, пятое — с крутыми инструментами и собственным роботом. Адам молодец, крутой невероятно, очешуительно! Довольный собою, он полнился надеждой в скором времени найти и черепаху, потому что выстрелил капсулой эвакуатора в нужную сторону, как мог настроил катапульту и верил, что не прогадал.

Упал эвак посреди Степи и, спасибо Бобу с доков за бандаж — яйцо не пострадало. Хотя тряхнуло их не раз и неслабо, зато надувной парашют встопырился и все остались целы, только няню снова вывернуло желудочными соками, нездоровилось ей до сих пор. Ничего, с этим можно справиться. Главное к своим добраться.

Вдохновлял его и простор. Пока Адам не вернулся в Степь, даже не представлял, насколько претит ему жизнь в шахтах и копях с их потолками и комнатушками, туннелями да лесенками, тесными коридорами и зловонными закоулками, с норами, полными уродов и уродиц. Только в Степи он мог вздохнуть свободной грудью, жить по собственному разумению и ни перед кем не отчитываться. Нет, таки Адам — птица вольная. Хорошо, что черепаха бесконечно ползёт по просторам. У них с няней всегда будет бескрайнее небо и яркое солнце, защита от холодных ночей и сумасшедшие, безумные грозы, превращающие всё, что видит глаз, в богатый ковёр, прекраснее которого на свете нет.

Адам любил эти равнины с пузырями холмов, которые теснясь и выглядывая друг из-за друга, сливались в возвышенности. Поднимаясь и опускаясь, Степь тянулась до самого горизонта, где жаркое небо сходилось с землёй, и не было у неё ни начала, ни конца. Выцветший на солнце ковыль серебрился под ветром, а сверчки с кузнечиками тянули свои монотонные песни. Кое-где в пожухлой, полумёртвой траве мелькали камни и верблюжьи черепа, порой торчала развалина, воздвигнутая в незапамятные времена давно истлевшими руками. Иногда в стоячем воздухе что-то рвалось, и ветер начинал кружиться по холмам, спиралями взметая пыль, и в опрокинутом небе являлось облачко, но вскоре невидимая гнетущая сила гасила ветер, облако пряталось, не пролив ни капли дождя, и молчаливые курганы покорно застывали в палящем зное. Как же это было хорошо!

То, что Адди воодушевился, совсем не значило потери бдительности. Он взбирался на пригорок или развалину, опускал со лба супер-очки и оглядывал горизонты, чтобы выяснить, не гонится ли за ними нянин благоверный. Опасался и самой няни: её покорность и безразличие к яйцу могли оказаться фальшивыми. В нём проклюнулась непреодолимая и беспокоящая потребность всё контролировать, и чем больше Адди контролировал перемещения и жизнь их странной компании, тем сильнее тревожился. Нужно было что-то предпринять для большей сохранности овоида, к счастью, вскоре его осенило. Термостат! Адди вполне мог превратить Ольгу в ходячий инкубатор. Ночами няня крепко спала, как обычно в Степи, хоть и куталась в новый меховый плащ, и укрывалась одеялом. Холодный сон — называла. Раньше он пользовался этим, чтобы сбежать, а теперь воспользовался, чтобы переместить овоид. Просветил его фонариком и обнаружил внутри комок неправильной формы, с ниточкой хвоста. Яйцо выжило, младенчик рос! С помощью магнитной универсальной ключ-отвёртки он раскрутил Ольгин бок, настроил термостат на круглосуточные тридцать семь градусов и осторожно поместил туда овоид вместе с бандажом. Влезло в самый раз.

— Новое задание — сохранить яйцо до вылупления, — сказал Ольге. — Не ронять, не бить, не давить, сберечь в сохранности.

— Понятно, сладенький.

— Приоритетная задача!

— Так точно!

— И няне сообщать не вздумай…

— Плюс-плюс.

С изумлением Адди понял, что привык к тёплому овоиду за пазухой, и теперь чувствовал себя осиротевшим.

С утра, доев куриную консерву, он потащил вещи сам.

— Где яйцо? — увидев, как он взваливает рюкзак, спросила няня.

От еды она снова отказалась, нехорошо.

— А тебе какая разница? Ты вообще его давить хотела.

Ня помолчала.

— Ес-сли он вылупитс-ся, то не выживет, — сказала затем. — Нет кладки, чтобы выжил с-сильнейший, как в Горе. Нет прививки, чтобы выжил конкретно этот. Ты не выходишь его, прос-сто время потеряешь. Он вс-сё равно подохнет.

— Я разберусь.

— А ес-сли не подохнет, — упрямо продолжила она, — то с-станет монс-стром. Ты не с-сможешь вырас-стить его дос-стойно.

— Отчего это?

— Оттого, что по крови он — дра. Обуздать его с-сможет жес-стокость Горы и мудрость держателя, а ты — с-слаб, не мудр и с-слишком молод.

— Поглядим, — буркнул Адди.

Градус настроения значительно понизился. Кажется, няня своего мнения о нём не изменила, словно не Адам её дважды спас: со свадьбы и с рыбы. Невероятное упрямство и нежелание признавать очевидных вещей!

На привал стали у одинокой развалины, торчащей посреди холма. В небольшой каменной ёмкости округлой формы осталась дождевая вода, на поверхности плавал сухой степной мусор — травинки да листья. Отфильтровать, прокипятить — и можно использовать. Ольга замерила фон:

— Теоретически место чистое, для отдыха пойдёт, сладкие.

Тогда он собрал по окрестностям сухой помёт диких верблюдов и развёл костерок. Пока кипятил воду и варил белковый суп, непонятно откуда вылез колорадский паук.

— Эй, малыш, гляди на полдень! Вырубить зарядом?

— Не надо… Приоритетная задача?

— Плюс…

Обычно колорады водились в больших заброшках, в этой и места ему не было, как и корма, возможно, потому и напал. Так что вы думаете? Ня и не подумала от него защищаться! Сидела как пень, смотрела с безразличием, как Адди его борол. Стрелять побоялся: никогда не знаешь, кто услышит выстрелы — это раз, патроны следовало экономить — два. Как и Ольге — поберечь заряд, ведь неизвестно, когда случится новая гроза или догонят черепаху.

Первую атаку полосатой твари остановил ударом ноги, а со второй быстро и скучно ножами затыкал: паук сам бросался на лезвия, тупой и злобный. Один удар в брюхо, второй прямо в голову, и вот колорад поджал длинные ножки, замер в траве полосатым пятном. Есть в яркой тушке было нечего, это не дикая тля, которой, кстати, давно не попадалось. Хитин никак не использовать, яда нет, прок — нулевой. А няня — знай себе сидит и смотрит, как на ярмарке! Особенно это взбесило, когда Адам заметил, что понёс урон: проклятая тварь оцарапала рукав прекрасной куртки, придётся штопать или клеить латку. Он чуть не заплакал от досады, что испорчена прекрасная вещь.

— А ведь могла бы просто помочь, как раньше, — с упрёком сказал. — Что с тобой творится? Ты меня больше не любишь, вот что. Тебе плевать, что со мной будет, да!

— В Горе вс-се жили с-совсем по-другому, — задумчиво произнесла она. — И дра, и люди.

— При чём тут твоя Гора⁈ — выкрикнул Адди.

— С-с неё всё началос-сь, мальчик… У тебя с-суп выкипает…

Поминая проклятого пс-са и его стохвостую с-суку, Адам тряпкой снял с огня банку.

— Помнишь, где наш дом был? Где с-с Трёхглазым Бобом мы жили?

Адам нахмурился, вспоминая полное книг, журналов и просрочки убежище Боба — свой первый и единственный дом.

— Ну?

— Гора в трёх днях пути на с-север оттуда.

— У Жемчужной копи, что ли?

— Ещё дальше на с-север. Но да, в ту с-сторону.

— Тогда не три дня пути со старого убежища, а больше?

— Возможно.

— Теоретически, гор почти не осталось, сладкие, — подала голос Ольга, чинно сидевшая поодаль. — Согласно моей карте, остался кряж Гималаев и Эверест, но оттуда ты не смогла бы добраться без транспорта.

— Гора возвышалас-сь над С-степью, — раздражённо ответила ня. — Внутри вс-сё было каменным, уходило вглубь. Выс-сокая как развалина. Метров дес-сять, не меньше. Под ней, в убежище змеевиков репти, мы с-с Горыном и вырос-сли. Он… С-соплеменник… Дра очень с-строго жили. Молилис-сь Праматери, дралис-сь, охотилис-сь и ели.

— Знаешь, я уже не могу! — сердито сказал Адам. — Ты это много раз рассказывала. Чего ты тянешь? Что ты ходишь кругами, как выродок в бойцовой яме⁈ Держи-ка суп, хоть половину ску…

— Я украла тебя, чтобы съесть! — выпалила ня.

Горячая банка вывалилась из рук, белковый суп расплескался. Придётся снова собирать и жечь помёт, варить обед заново…

— Пс-с… — выругался он, но сразу рассмеялся.

Ведь если няня шутит, значит точно пошла на поправку. Только та не рассмеялась вместе с ним — смотрела тяжёлым взглядом, как никогда серьёзная, даже суровая.

— Там было нес-сколько детей, я с-схватила того, что лежал ближе к двери. Пришёл взрос-слый мужчина, его я убила быстро, ибо он включил с-сирену и хотел убить меня оружием хумо. Я с-сбежала по туннелю с-старого метро.

— Но почему… Зачем?..

— Потому что в Горе рас-стили хумо для еды. Мы вас-с ели. Для дра хумус-с — еда.

— Как беспредельщики? Как проклятые мутанты, уроды из развалин?

Все последние секунды Адам медленно холодел изнутри, от пальцев рук — к сердцу, не верящему разуму, затем затопило злостью и такой горькой обидой, что свет стал не мил. Он наконец-то сложил в своей тупой башке все плюсики, сплёл все оборванные ниточки и распутал узелки. Он вспомнил предположения случайных знакомцев о генетическом технике, загадочные слова разбойника и таинственные намёки самой няни. Мгновенно Адди переоценил всё, что раньше знал и увидел истинный образ няни. Не-ет… Убийцы его сродника, похитительницы ребёнка, хумоедки, хотевшей сожрать самого Адама и даже раздавить собственное яйцо. Она была таким же монстром, как Горын. А он, дурак, ещё высиживал их общее яйцо!

— Рассказывай, — одними губами велел он, еле живой от острого как лезвие горя и дикой злобы.

И будь она неладна, эта пс-сова тварь, эта стохвостая сука! Она рассказала, как лишила Адама того, что он должен был иметь по праву рождения: семьи, любви, заботы. Знаний, занятий, призвания. Всего на свете! Заставила жить чужую жизнь по её абсолютной воле, подменила полноценное и адекватное функционирование в развитом научном социуме скитаниями по Степи, зловонными бойцовыми ямами, радиоактивными развалинами, дохлыми мутантами да рынками в диких копях. Всё, что Адам знал о себе, лопнуло мыльным пузырём. Она и должна была украсть не самца, а самку на расплод. На расплод!!! Пс-с их всех дери, животных!

— Почему не съела? — угрюмо спросил.

Она задумалась, потупив взгляд янтарных глаз. Адам заметил, что покрытые крохотными чешуйками веки некрасиво морщинятся, как у всех репти. Уродство.

— Не знаю, — сказала. — Ты был очень тёплым. Мне нравилос-сь тебя держать.

— Ты мне лгала! — на всю Степь закричал он, вскакивая на ноги. — Ты меня предала!!!

— Я Гору ради тебя предала, — спокойно ответила она.

— Что тут скажешь, сладкие, кажется, вам есть что обсудить, — подала голос Ольга. — Могу уйти, если вам будет комфортнее выяснять отношения…

Она встала и удалилась, виляя бёдрами, за развалину. Адам и няня остались вдвоём.

— Я вс-сё равно тебя люблю, — негромко произнесла она. — И хочу ис-справить с-сделанное…

— А я тебя ненавижу!!! — заорал Адам, в бессилии потрясая кулаками. — Зачем ты это мне рассказала⁈ Змея ты подколодная!!!

— Я объяс-снила, почему наши пути рас-сходятся, мальчик.

Ему хотелось броситься на неё и избить, и пусть бы она отбивалась, чтобы он достал ножи и раскромсал ненавистное холодное тело на тысячу кусков! Но это была его ня. Та самая, которая ходила за ним, учила чему могла и что сама знала, спасала от мутантов и хищников, лечила, кормила и одевала, другой у него и не было. Только эта, сидящая у потухшего костра ровно, словно палку проглотила, в подаренном Адамом модном плаще мехом внутрь, чтобы тёпленько. И он остановился, схватившись за голову.

— Яйца быть не должно, — сказала ня затем, глядя в ту сторону, куда удалилась Ольга, и вновь на Адама, чужим пристальным взглядом тупой и злой рептилии, которой, по факту, и являлась.

— Какая же ты мерзкая, — процедил Адам, вглядываясь в некогда любимое лицо над меховым воротником. — Эгоистка!

— Это ваше, с-скотское с-слово, — с тем же отвратительным спокойствием ответила та. — Я просто дра.

Всё случилось слишком быстро.

Воротник плаща был цвета мокрого песка. Сперва Адам и не понял, что прилипло к чешуйчатой шее над ним, в аккурат под нижней челюстью ня, но через мгновенье узнал пестрый дротик успокоя. Няня выдернула его, оседая, и тут же самого ужалило в шею. Телом разлилась знакомая тошнючая истома. Он сделал шаг вперёд и рухнул навзничь, даже рукой не дёрнул лишний раз. Сознание ускользало, как платок из пальцев. Лёжа, он услышал дрожь земли, затем с неба опустилась огромная тень, превращаясь в гигантский столб-колонну, и больше Адам не увидел ничего.