В парамобиле он ехал впервые. Трясло там покрепче, чем на верблюде, а может место ему неудачное досталось — прямо у котла. Также воняло железом и топливными поленьями. Однако было так горячо, что Наг даже кайфанул, хоть и знал, что возвращают его назад в рабство. Да плевать, где наша не пропадала. Сбежать от Ламии он не сумел, хоть и дважды целился, зато пожрал вкусняшек сперва у той дома, затем у мэрихи — чего обеду пропадать? Жили проклятые фармкопчане роскошно, держали прислугу. У Ламии, к примеру, оказалась премилая человеческая горничная, румяная и даже на вид тёплая. Её супруг, фармацевт-научник, держал целых двух котов, помилуйте боги! Так и вышел, в халате шёлковом, с кистями, да с котами под каждой рукой, окатил равнодушным:

— Дорогая, кто это?

— Мультикультурный проект госпожи Сталеваровой, — ответила та похожим тоном.

— А… — и ушёл.

По возрасту супруг был как Наг, и проплешины в чешуе имел похожие, но какую гордость нёс в лице, какую разницу имел в статусе! Хорош его гороскоп…

Впервые в жизни Наг гостил в такой домине, в таких апартаментах. Комнат было столько, что со счёту сбился, и кругом робопсы шастали. Наг с перепугу вёл себя как дитя невинное, капюшон касателя опустил пониже да струны перебирал, вспоминая все знакомые любовные песенки, чтоб хозяйке угодить. Та слушала вполуха, непонятно, нравилось или нет.

Румяная горничная его накормила: подала предивное мясо с густой прослойкой белого нежного жира, прямо при нём слегка поджарила его с натуральной — ей-ей! — круглой кольчатой овощью, да с солью, вышло ух как зашибецки. Называлось оно сви-ни-на, Наг такого и не ел никогда, зверь свинина явно был теплокровным. А уж с лагерным белковым батончиком, да тлятиной, да курицей по праздникам вообще не сравнится. Поили тоже вкусно, однако не вином, а бобовым горячим напитком, даже кумыса не налили, может и не водилось у Ламии простых бухлишек, а сложным, дорогим, угощать зажала. Спать его уложили в гостевом номере с горячей ванной как в хорошем отеле, вот тут-то Наг и оторвался по полной, отвёл душеньку, два часа из тепла не вылезал, воды халявной изжил — пропасть, правда, у дверей робопса поставили, чтоб не шастал. Особо в тех апартаментах не осмотришься — рычит сразу и лампочкой страшно мигает. Залез со скуки в шкаф — оказалось, это комната горничной, так он все наряды перемерял, потом назад развесил и спать пошёл на чистом. Лепота!

Наутро Ламия отвела его к мэрихе. Так и так, говорит, одного уберегла, остальные разбежались, прошу понять и простить, ты не пояснила, за кем меня посылаешь. А затем копчанки вернули Нага в лагерь — извините, простите, не ваш рабчоночек потерялся? Эх, почему нельзя было в фармкопи народиться?..

Кажется, у мэрихи не только три груди напряглось, но и донышко сорвало на этом ящере. Ах, куда же панатаман Горын Ветровый с фармкопи-то пропал? Мы его ждали, все очи проглядели, а он, де, в Степь вернулся, не отобедав, чаю не испив?

Оказалось, нанюхал пс-с дурной ту самую дикую девку, коея была не про-осто змеевичкой, а евойной прям сестрицей, треш-пакет, сам говорил потом, что запах редкий, хотя, к примеру, Наг ничего такого ни языком, ни носом не обонял. Ну, как от всех женщин репти, если та парфумом не обольётся, потягивало сладеньким.

Поначалу Нага эта новость напугала до того, что переваренная свинина в клоаке, простите, не удержалась, а вышла так же мягко, как зашла давече. Он как, сирота одинокая, думал? Родная кровь — святое, сперва идет Змея-Праматерь либо Край Степи, кто во что верует, а затем сродники сразу, так то: мамки, дядьки, сестры и племянницы. Боялся, что едва эта пс-сова сестра увидит Нага — сразу пальцем ткнёт: держите вора! Тут ему и конец за покушение на имущество кровинушки. Но, к счастью, была девка настолько заморочена неожиданным родством, что проскочил Наг без проблем, как батончик по пищеводу. Пронесло на этот раз.

Не до него обоим было, ибо происходили промеж них бесконечные семейные разборки, в том числе новая драка не на жизнь, и натуральное кровосмешение, тут уж все вокруг языки проглотили.

— Наш, кажись, с катушек съехал, — проронил бригадир с первым погонялом — Палын, и вторым погонялом — Звезда.

Негромко сказал, само собой, мало ли кто услышит. Стукачей атаман всяко привечал, даже мог одарить за лояльность голдером, отчего Дети Ветра порой «доводили до сведения» слова и проступки друг друга.

Наг с доносом не пошёл, но следил за событиями в оба глаза, в том числе новую дырочку провертел в новом ковре, потому что шатёр атаманский пришлось собирать и обивать заново из-за этой их семейной жизни, пошедшей в неожиданном ключе. Нагу не особо интересно наблюдалось, как другие репти спариваются, что он там не видал, хотя чего же, смог узреть, как Горын башкою о сестрицу трётся, дабы своим пометить запахом, так делают сродники промеж себя или мамки с детками. Кому кто нравится — об того и тереться принято. Ну а та сидит неподвижно, морду воротит, не шелохнётся, видно, что ни пс-са кавалеру не рада.

Когда атаман выловил Нага и велел писать свадебные песни, чтоб не обычные степняцкие звучали, типа «кузнечика заслышав стрекоток», а соответствующие торжественному случаю, Наг уже и не удивился, ибо любую Горынову придурь за эти годы лицезрел, теперь уже точно любую. Ну, жениться на родной сестре решил, подумаешь. Был когда-то репти в стародавние времена, из царей, Тутанхамоном звался, так поступил аналогично.

Наг выбрал пригорок повыше да посолнечнее, чутка на отшибе, чтобы всех видать и не мешал никто, и взялся за творческий процесс — стихосложение, и тут постигла неприятность: угораздило попасть в тяжёлую поэтическую прострацию. Сочинить свадебный гимн для атамана никак не получалось. Страх брал, что не попадёт в хозяйское чувство прекрасного, что не способствовало полёту мысли, треш-пакет. Про жизнь свою хоть нынче бы запел, строчки накатывали сами с сухим восточным ветром.

— По дороге караванной шёл я… как же? Ночью!

Это напомнило что-то знакомое, тем лучше: мышца рифмы в башке не перенапряжётся.

— Была она, пустая, ледяна… Только грянули волынки, что есть мочи — обосрался как последняя шпана!..

«Нет, — немедленно одёрнул себя Наг. — Вот не надо, как говорит атаман, этого гнилого реализма. Возвышенное надо, чтоб за душу брало…»

— И ноздрями повела тишина!

Ох, беда лихая, всё равно попахивал текст полными штанами, треш-пакет. Наг сердито зачеркнул в истрепанном блокноте последние строки. Так, что это звучало? Ну понятное дело — свадьба!

— А это свадьба, свадьба, свадьба выла, топотала. Верблюды эту свадьбу вдаль несли! Нет. И ветры эту свадьбу вдаль несли!

Дыхание певца участилось, хвост сам по себе принялся отстукивать ритм.

— И было этой свадьбе Степи мало, зато хватало выпивки и тли!

Пс-с, не годится. На атаманской свадьбе тлёй кормить не станут, козлятину найдут, а то и рыбу…

— И было этой свадьбе Степи мало, и неба было мало!..

И чего ещё? Козлятина не рифмуется. Чего не хватает широкой атаманской свадьбе, чтоб на ли заканчивалось, сопли, конопли? И атаман кричит всё время пли? Нет уж, никакой стрельбы, лучше тлю оставить. Тля — всему голова. Надо дальше петь, пока сочиняется, слово за слово — Горыну песня.

— Под разливы музыкального оркестра увевался ветерок за… Фатой! Был жених весёлым? Нет, Горын и веселится мрачно. Был жених серьёзным очень, а невеста была красивой репти молодо-ой!

Довольный Наг потёр ладоши.

— Промчались тройки верблюдов крылато, дыхание Степи пошло от них. Шагал я по дороге караванной неженатый, жалел о том, что… Я не жених!

И тут увидел целый отряд Детей Ветра. Облачённые в касателей, как сам ходил давеча, разбойники направлялись в ту сторону, откуда его привёз паромобиль. Это очень Нагу не понравилось, потому что за последние несколько дней в копь отправился второй отряд и не вернулся. Несмотря на то, что какие-то степняки оставались в лагере, кто-то по-прежнему пас верблюдов и резал тлю на загал, кто-то ловил пауков для ямы и проводил иные положенные мероприятию подготовки, народа стало намно-ого меньше. Что-то назревало, и дай-то боги, чтоб Горына просто заботила свадебная безопасность. Неспроста затеялся этот движ!

— Кузнечика заслышав стрекоток, припомню я забытое свиданье, у копи, где сломался ветрячок, в зараженных руинах без названия! — негромко напевал Наг, наблюдая, как приходят откуда-то тяжёлые грузовые верблюды, увешанные неизвестным скарбом, увенчанные погонщиками в свадебных пёстрых термухах кочевников-тлеводов, а на самом деле — Детьми Ветра. Животных поили водой со скважины, украшали их жвала цветами и лентами, покрывали тюки золотыми покрывалами, и тянулись они, нарядные, дальше, к фармкопи Сталеварова. Теоретически это могли быть, конечно, еда и вина для банкета, а также шерстяные ковры, чтобы сухая Степь на километры расцвела богатой тканью под ногами молодых, только Наг своими глазами видел, как лекарь трубку рядом с таким верблюдом закурил, так погонщик его чуть не убил на месте, курево отнял и утопил в корыте, чтобы ни искры пс-совой не упало…

К тому времени, как настал день свадьбы, Наг весь извелся. Если бы не спёр из проходящего груза чей-то пузырь с бродилым соком перекатиполя, неизвестно как выжил бы.

С утра верховых верблюдов увешали яркими лентами, покрыли шерстяными накидками с кистями, а зловредного атаманского — больше всех. На него жених с невестой и уселись меж горбов, оба в кевларе и увешанные — аж глаза на солнце режет, в золотых респираторах, ещё и скреплённые стальной метровой цепью от пояса к поясу. По сей причине двигались молодые со звоном, будто каторжники на руднике. То ли в Горе у них по брачными традициям полагалось это дело, то ли жених банально тревожился, как бы невеста не сдрыснула, и сам себя к ней приковал, чтоб, значит, жениться наверняка.

Распустила свадьба косые паруса, и с ветром полетела на фармкопь быстрей паромобиля. Впереди степняк-заводила в свисток для верблюдов верещит, за ним — жених с невестой, на крупе позади них Наг трясётся, в его руках гитара прыгает, а он по струнам лупит и кричит, всё как любит Горын:

— А гады лезли, знамо, кто куда!

Мутанты в диких трещинах кричали!

Трещали нам кузнечики тогда-а-а,

Когда хвосты с тобой переплетали!

Прошу тебя, пс-с розовый,

Напой тихонько мне-е!…

А уж следом с десяток всадников летят ковыля не касаясь, в воздух из стволов стреляют, чтоб верблюды ещё веселей перебирали шестью лапами. Свистит, орёт, воет Степь! Так к воротам копи и добрались.

А там их с хлебом-солью встречает администрация, штат тригрудой мэрихи расфуфыренный, живой оркестр целый играет рок-н-ролл, и вся фармкопь поздоавлять Горына высыпала, будто сам Сталеваров из гроба восстал. Лицеистов поставили с букетами, дети цветы под ноги верблюжьи кидают, ворота настежь распахнуты: милости просим! Так, под фанфары, в фармкопь караваном и заехали, никто не досматривал ни верховых, ни грузовых ряженых.

В чехле у Нага лежала спасительная бутылочка ковылихи, зловонного самогона, который он как следует хлебнул для храбрости. Только захмелеть не удалось, ибо нервы били крепкие: там и сям его взгляд выхватывал в любопытной праздной толпе капюшон краевика-касателя. Караван под музыку чинно двигался по широким мощёным коридорам, пока на центральной площади не спешились.

Лола Сталеварова не поскупилась раскошелиться для своего ненаглядного атамана — повсюду, на полу и стенах расцвели живые степные цветы как после грозы, сверкала иллюминация, журчали фонтаны, переливались огоньками. Целые гроздья пёстрых цветов формировали праздничную арку над огромным подиумом, устеленном коврами. Там же на подставочке лежала толстая книга регистрации. Другой живой оркестр играл торжественный марш во всю мочь инструментов, ударников у них аж двое было, и те выбивали прекрасные сложные ритмы, Наг с завистью и уважением констатировал — не чета скромному ярмарочному певцу, мастера своего дела, поди учились в шахтах — сам воздух от них звенел! Сияющая Лола Сталеварова в нарядной красной термухе поднялась на подмостки и взяла микрофон, ожидая, пока умолкнут барабаны, но те всё не утихали, разливаясь ритмичной дробью и грохотом, вдруг перешедшим в вибрацию.

Наг почувствовал, как дрожит пол фармкопи, заметил, как мелко трясут яркими головами полевые цветы, увидел, как растерянно развёл палочками ближайший ударник — мол, я тут не при чём, а потом титановая стена центральной площади треснула и рассыпалась, как калёное стекло.

Полетели во все стороны пластиковые щепки и куски металла, в дыру вползла, пыхтя зловонными парами охладителя, подземная лодка шахтарей с бешено вращающимся на носу лазерным прожектором, который тут же усыпало цветочным дождём. Наг впервые увидал вживую новейшую разработку людской инженерной мысли, драгоценнейшую оборудку, которая плавит и выжигает в земле тоннели! Лодка вывалилась из стены как пс-с из преисподней, за ней следом — вторая. С грохотом рухнула цветочная арка, во все стороны побежали копчане. Люки распахнулись, оттуда сыпанул десант в броне, с огнестрелом и щитами, все до единого — хумусы. Наг краем глаза выхватил эмблему на шлемах — оскаленный крот в кругу. Треш-пакет, это были песчаные кротики, элита шахтарской армейки!

Он прыгнул в сторону, рухнул на пол и гитарой голову накрыл за секунду до того, как началась пальба.