Шустрая ящерка прошелестела в траве, взлетела на лысый пригорок и юркнула в глазницу верблюжьего черепа. Там, видно, и жила.

Адди вытер со лба пот и подтянул лямку рюкзака. Няня шагала впереди, практически не сгибаясь под весом своей ручной клади: запасные термухи, шерстяные одеяла, сухпайки, палатка. За ней следовал он сам, нагруженный запасом питьевой воды. Замыкала шествие Ольга, как следует заряженная ещё в норе сердечных тлеводов с неугомонным внуком — был у них накопитель соленоид с громоотводом вместо антенны сборщика — штука довольно опасная, но вечная, она заряжалась от грозы, а затем питала необходимые для всякого репти обогреватели в норе.

Ольга шла налегке, чтобы сэкономить заряд аккумулятора. Лысая макушка отблескивала на солнце. Тлевод сказал, когда-то был парик, но потерялся. При ходьбе она виляла бедрами, выписывала задом восьмёрки, смотрелось это смешно и крайне глупо, не такого Адам ожидал, когда пристраивал к царскому подарку свежекупленный аккумулятор с блоком питания. Тот, подлец, ещё не сразу встал как надо, не помещался в гнездо, Адам неделю провозился: разбирал корпус, перепаивал, собирал, пытался включить Ольгу, снова разбирал, и так пока все лампочки вдоль металлического её, сложнейшего позвоночника не загорелись нужным образом. Таки справился! Даже сам собою возгордился, но ненадолго.

— Привет, сладкий, — произнесла она после включения, и так стыдно стало перед няней и тлеводами, что не передать.

— Ня, это нормально? — спросил он.

— С-сам паял, с-сам с-собирал, вот ты мне и с-скажи…

Едва Адам убедился в полной загрузке и проверил работу конечностей, сразу стал с нею в спарринг, и первой же подсечкой повалил.

— Сладкий, да ты любишь пожестче, я смотрю? — лёжа на земле, спросил лысый боевой робот и раздвинул крепкие свои ноги, предназначенные совершенно для других целей — пинков, ударов, резких выпадов. Между ногами, разумеется, не было никаких первичных половых признаков. Не для того Ольгу создавали.

Увы, Адди получил не боевого робота, а не пойми какого, без функций, но с ужимками механической проститутки. Оказалось, блок питания шёл с компонентом шифрования совместимости, синтез информации проходил через машинный язык секс-куклы, что теперь давало некоторую, так сказать, специфику коммуникации и восприятия. Так что некогда боевой робот теперь запускал структурную память с точки зрения сексуального, который в бою упал лишь потому, что хочет ублажить хозяина. Но не может. Адди старательно скрывал разочарование, чтобы няня не завела шарманку про лишние траты и некупленных верблюдов.

В ярких и жарких лучах ня была неутомима и могла идти целый день. Когда-то и его носила, пока не стал слишком велик: сзади рюкзак — спереди Адам, вцепившийся в шею. Либо сзади рюкзак — над ним Адам на закорках, держащийся за жёсткий гребень. Сегодня няня шла особенно быстро, лишь иногда сверяясь с компасом. Она больше полагалась на собственный чуткий язык. Адди никогда не был хиляком каким или дохлятиной сродни тем мутантам, что дальше своих развалин не могут выползти и одной травой харчатся да муравьями, сами — пища для других мутантов, злых и сильных. Но шутка ли — с самого рассвета няня вела их с Ольгой без продыху, даже воду на ходу пить приходилось. Походу она злилась на себя, отдавшую хвостовое кольцо за аккумулятор с блочком и платой совместимости. Также Адам переживал, что аккумулятор сядет, а зарядить его посреди степи и негде. М-да.

— Ня, я задолбался и есть хочу, — в конце концов сказал он.

— А вот были бы у нас-с верблюды, уже подъезжали бы к Фармкопи, — ожидаемо язвительно ответила ня и попробовала ветер языком.

Так и продолжили путь в знойном мареве.

— Теоретически ты права, лапуля, — мелодично и ласково изрекла Ольга, — учитывая среднюю скорость magna adsurgit beetle, в простонародье — ездового верблюда, хотя, по сути, это не верблюд в исконном значении слова, а бескрылый жук.

Говорила она с сексуальным придыханием, отчего любая историческая справка или прогноз погоды звучали пошло и многообещающе. Адди краснел от стыда за собственную неудачу и только вздыхал. Впрочем, внутри, в хранилище памяти, содержалась целая энциклопедия всевозможных понятий, это могло пригодиться тоже, в общем, пока Ольгу можно было использовать как словарь. Да, робот получился «ни рыба, ни мяс-со», но Адди не унывал — однажды он найдёт оригинальный аккумулятор и блочок с правильной прошивкой более подходящей модели. Тем временем солнце палило нещадно, пот катился градом из каждой поры его поджарого, привыкшего к нагрузкам тела, даже волосы под шляпой слиплись в мокрые висюли.

Ня остановилась, приоткрыла рот и снова пощупала раскалённый воздух языком.

— Идёт гроза, надо укрытьс-ся, — сказала она. — Ветер сменился.

— Теоретически, мои котики, учитывая скорость и направление ветра, гроза начнётся через сорок минут восемь секунд, плюс-минус минута, — сексуальным голосом вставила Ольга. — Можно воспользоваться атмосферным электричеством и зарядить мой накопитель.

Это была уже третья степная гроза, заставшая Адама с няней в открытом поле, но первые две они пережили с торговым караваном. А в компании — совсем не страшно.

Он помнил, как умелые путешественники-купцы строили настил, расставляли своих верблюдов по кругу, забивали в землю штанги, натягивали тент, бросали громоотвод и, пока над головой грохотал гром и сверкали молнии, пускали по кругу трубку с курительной смесью да пили чай на помосте, в уютном кругу из верблюжьих жоп. А уж те вовсю пили про запас дождевую воду, заодно ежей передними ногами отгоняли. Верблюду от ежа ничего не сделается, у него копыта и хитин на лапах твёрдый, как наподдаст — так ёж и укатится. А вот в маленьких палатках путешественников ежи частенько застревали, портили ткань, нужно было нарубить кустарника и соорудить ограду.

Заработав на нескольких боях, порядком покоцанная няня купила маленькую термопалатку, чтоб они могли путешествовать независимо от караванов. Конечно же, с рук, подешевле, у человечьих кочевников, но в «очень хорошем с-состоянии, пос-смотри!». Адам почти не думал о том, где кочевники взяли палатку с крышей из крепкой псевдоящеркожи, со стенами из пластиковой наноэтиленовой пленки и складным громоотводом, и почему себе не оставили, раз она держит грозу? И почему в плёнке есть оплавленная дырочка, а также мелкие следы крови, словно прежний хозяин брызнул во все стороны, когда его забаранили. Степь — простое место, либо ты убьешь кого-то, либо тебя грохнут, это в копях да шахтах остаётся цивилизация, и то не в каждой.

Пока они ставили палатку: собирали поддон, приколачивали и закрепляли обязательный громоотвод чуть подальше, он и сам ощутил перемену ветра. На его памяти ветер дул почти всегда с востока, с приблизительно одной силой, и смена румба означала приближение дождя. Он наслюнил палец и поднял — и в самом деле начало дуть с юго-востока. Хорошо, хоть не с севера — те ветра приносили град и снег, а няня ненавидела холод, куталась в термуху, но всё равно заметно грустнела. Сегодня ветер грозился тропическим ливнем и, безусловно, вихрями.

Втроём и палатку, и импровизированную заграду от летящего мусора поставили споро, ходячая энциклопедия отлично забивала колья голой ладонью, няня даже успела разжечь щепу в складной мини-печке, вскипятить воды и заварить суп: выдавила в котелок белковый тюбик, довела до кипения, размешала, добавила щепотку специй, слила в термос — будет им двоим обед, по целой кружке.

— Я здесь останусь, лапули, — показывая на пригорок, произнесла Ольга и томно вздохнула.

— А если прямое попадание молнии? — встревоженно спросил Адам, глядя на чёрные, клубящиеся совсем близко тучи, и на то, как поднимается ковыль до самого горизонта, каждая сухая травинка встаёт дыбом, будто от ужаса.

Вскоре волосы на его руках и голове сами собой зашевелились — испугались точно как трава, и распушились шаром, даже шляпу приподняли. Однозначно быть грозе!

— Теоретически прямого попадания молнии я не выдержу.

— Ну хоть у входа в палатку сядь… Тут громоотвод…

Она послушалась. Поверх прекрасной эко-кожи облачена была Ольга в имитированный термокостюм, совсем не греющий, но повторяющий изгибы её спортивного тела. Она развернулась к Адаму спиной, и тот увидел, что прямо через имитацию термоткани прорастает тонкий металлический хвост, раскладывается сегментами сам из себя, тянется вверх, словно гибкая антенна, а его кончик уже потрескивает искрами, начиная зарядку. Выглядело это почему-то сексуально

— Ухтышечка! — простонал он.

Ветер рванул шляпу с головы и порвал завязки — едва поймать успел! — и на лицо шмякнулась первая жирная и горячая, раскалённая степным солнцем капля. Адам юркнул к няне в палатку, забрался на помост, где та сидела со всем удобством, и застегнул полог.

Новый порыв ветра принёс целую россыпь крупных капель, они забили по убежищу путешественников, высекая дробь. Вскоре грохот дроби слился в сплошной оглушительный гул. Капли превратились в безжалостные струи.

— Тебя заставали грозы в Степи? — крикнул Адам няне в ухо, чтобы перекричать бестелесных мокрых барабанщиков.

— Было раз, — ответила ня, с опаской глядя, как под ударами ветра раскачивается палатка.

— Я ис-скала улоговину, не нашла, затем пыталась прис-стегнуть пояс-с к корням какой-то травы. Думала, унес-сет ветром, с-сама не поняла, как нору выкопала с-с подветренной с-стороны, в ней и с-сидела, вс-ся вымокла, впала в с-ступор…

Громыхнуло. Ослепительная молния разорвала черное от туч небо. Порыв ветра с силой тряхнул палатку, сердце у Адама ёкнуло — а вдруг сорвёт, за собой потащит! Но, хвала Праматери, закрепили надёжно. Над головой оглушительно треснуло и полыхнуло так ярко, что Адам сквозь ткань увидел круглые тени, прибитые ветром к их импровизированной оградке из палок и проволоки.

— Нянь, ежи! — крикнул он.

— Пс-с… — выругалась, щурясь, та, и достала термос с супом. — Надо поес-сть…

Есть Адаму совершенно расхотелось, хотя недавно сам просил, он приник глазом к оплавленной дырочке, силясь что-то разобрать в сплошных и безжалостных потоках воды. Сверкнуло, загрохотало снова, и он увидел, как Ольга, смешно по-женски задирая ноги, расшвыривает круглые колючие шары, которые тут же уносит шквалами ветра, но слетаются иные и, визжа и огрызаясь, застревают в проволоке и сучьях кустарника.

— Нянь, я выскочу на секунду, да? — спросил Адам, вставая. — Проломят же ограду!

Но противная нянька вцепилась ему в плечо своей холодной ручищей и принудила сесть на помост.

— Они Ольгу изорвут! — сердито крикнул Адди.

— Опас-сно! — неумолимо ответила ня. — Боюс-сь за твою мягкую шкуру.

Одно и то же! Не пущу, боюсь, слабак. Вот будет ему восемнадцать — она ничего больше сказать не сможет! Адам с деланным смирением принял чашку супа, выпил её залпом, чтоб отстала наконец, и снова приник глазом к дырочке в стенке, выжидая коротких вспышек молний, чтобы оценить обстановку. Вода понемногу стекала сквозь эту дырочку, а также сочилась через швы — слишком интенсивно лило.

Ежей на оградке скопилось не меньше десятка. Круглые, встопорщенные, блестящие от воды, они цеплялись колючками за проволоку и друг за друга, издавая гаденький писк своими круглыми, зубатыми, бесконечно жующими ртами. Любую органику поглощали эти твари, катились вместе с грозой, и жрали всё на своем пути, будь то нерасторопная ящерка, труп козы или больной верблюд, неспособный отбиться. Вне грозы они не жили, иногда Адам находил в степи их мертвые сухие каркасы, даже теперь способные уколоть до крови.

Жирный ёж с размаху врезался прямо в Ольгу, чуть не сбил её с ног, попытался вцепиться, но та легко стряхнула его и ёж умчался в порывах ветра. Ольга была в полной целости и справлялась с ежами не хуже верблюда, хоть и неуместно-кукольно двигалась, покачивая бедрами, да сексуально отирала лицо и лысый череп от струй воды. Хвост-антенна продолжал искрить, заряжаясь, и это было красиво, пс-с подери!

С оглушительным треском молния ударила в землю совсем неподалёку, Адам даже подпрыгнул. Он подумал, что разрядом поджарило всё в окружности двадцати метров, да и вглубь наверняка, может даже трещину в земле сделало. Вот бы реально трещину, да в хорошую свалку! Тут бы они с ня разбогатели как цари.

Он глянул на ручные механические часы, подаренные няней ещё в детстве на один из Дней Спасения — апокалипсис продолжался всего десять минут, но и эти минуты показались ему вечностью. Он даже подумал, что если крупный разряд попадёт прямо в палатку — не поможет никакое заземление.

Он слышал, что кочевники, идущие за грозой, ждут, когда оплавленные стены такой трещины остынут, тогда залезают посмотреть, нет ли полостей или входов в древние хранилища. Порой кочевники сбывали отличные артефакты.

— Повезло, что это фронтальная гроза, — вдруг сказала ня. — А не вихревая выс-сотная. Те внезапно налетают, как аис-ст на грешника. Хвала Праматери, вихревое облако заметно, от него можно ус-скакать на верблюде, чтоб не оказатьс-ся в эпицентре. А у нас-с и верблюдов нет…

Адам не сердился за упрёки и придирки, он их просто игнорировал — пусть ворчит, ну и что. Няня была чем-то сродни стихийного явления: ветра или той же грозы. Попробуй развернуть ветер — не сможешь, попробуй дождь остановить — не выйдет. В одной старой книжке человека сбросили с обрыва в реку с напутствием — рассердись на реку! Вот и ня была такой же упрямой, зловредной и постоянной, как подземная река.

Тем временем громыхание удалялось и стихало, ветер перестал трясти палатку, а дождь — хлестать. Гроза прошла. Адам выждал момент, когда ня склонилась над рюкзаком, пряча термос, расстегнул палатку и выскочил вон. Прямиком в лужу. Да здесь теперь повсюду была вода, ещё не выпитая жадными травами!

Гроза умыла Степь, расчесала ветром ковыль, щедро напоила сухую землю, и Степь проснулась в новом, юном виде. Сколько видел глаз, до самого горизонта, расцветали яркие цветы-однодневки. Красные, белые, жёлтые бутоны вытянули свои головки к солнцу и распахнули крохотные чашечки, спеша прожить свою короткую жизнь и увянуть к завтрашнему дню. Среди ковыля вытянулись ярчайшие вьюнки и стебли степного бамбука. Чахлые кусты выбросили нежно-зелёные почки. И только что блеклая Степь превратилась в богатый, роскошно вытканный самой Праматерью ковёр.

— Няня, как красиво! — крикнул Адам. — Ты только глянь!

Но та всё возилась в палатке. Ну и пусть! Он подошёл к Ольге. Та стояла у оградки из сучьев и проволоки, в которой запуталось и накрепко застряло два ежа. Один ещё хватал круглым ртом дождевую воду, но второй уже задохнулся и висел неподвижно, мёртвый, как пучок травы. Весь низ костюма Ольги оказался изорван острыми иглами, но чудесная эко-кожа уцелела. Она указала на колючих монстриков.

— Теоретически это водные животные, мой зайчик, как и рыба, — произнесла таким тоном, словно собиралась использовать небольших, размером с людскую голову грозовых чудищ в сексуальных игрищах.

— Да ладно, какие это рыбы, — усомнился Адди. — Я видел рыбу в Жемчужной копи, даже ел.

— Дыхательный аппарат состоит из жабер вокруг рта, ими и дышат, а также амбулакральными ножками. Малыш, дай, пожалуйста, нож.

Адам с любопытством протянул один из своих ножей. Ольга сноровито вспорола дохлого ежа по окружности и тот распахнулся как диковинный фрукт. Внутри монстр был битком набит оранжевыми длинными ломтями — икрой.

— В принципе, он съедобен.

— Ня, гляди, что у нас есть! — закричал Адам и лично вскрыл второго ежа, оказавшегося, увы, пустым. Второпях дважды укололся до крови этой, как его, амбулакральной ножкой.

Пожрать няня никогда не отказывалась, как и вздремнуть при возможности. Половина ежиной икры ей пришлась на один глоток.

— Жаль, не знала, — сказала затем, — можно больше их было набить…

Адам доедал свою часть сочных, хрустящих, чуть солоноватых ломтей, когда показались перекати-поля.

Огромный бугристый бледно-зелёный шар неторопливо катился по ветру метрах в тридцати от несобранной ещё палатки. Присмотревшись Адам увидел, что перекати-поле состояло из десятка маленьких шариков, слипшихся между собой. Шары выпячивали мясистые толстые листья с крохотными крючками-цеплючками и поглощали воду, в мокром ковыле за ними тянулась длинные осушенные полосы. Всего гигантских шаров было семь. Словно оснащенные собственным навигатором, они преследовали грозовое облако по цветущей мокрой степи. По слухам, были они сочны, сладковаты и богаты витамином, но, увы — являлись чужой собственностью.

Не успел он проводить перекати-поля взглядом, как Степь на горизонте зашевелилась — по ней уже ползло стадо тли. По мере приближения тля всё росла, и вскоре стало видно, что это вовсе не те хилые насекомые, которых держали в хозяйстве осёдлые тлеводы, а огромные сытые твари, пасущиеся на отменной мокрой траве и молодых цветах. Кочевая тля блестела полупрозрачными раздутыми брюшками, над опущенными жующими головами качались длинные зелёные усики. Цветов и юных побегов за ней не оставалось — пожирали. Перебирая острыми лапами, насекомые ползли, все бескрылые, кроме нескольких крупных особей, с обрезанными культями на спине.

А за стадом ехали хозяева сего добра — кочевники. Не только молочная тля, даже верблюды у них были удивительными и особыми: безгорбые, неторопливые тяжеловозы. Верблюды шли за стадом тли, размеренно переступая крепкими ногами, шевелили жвалами, на ходу цепляя траву и воду. Спину каждого венчала пёстрая кибитка, прикреплённая к брюху широкими ремнями. Из крайней торчала подзорная труба — в лучах сверкнуло стёклышко, кто-то изнутри рассматривал путешественников. Адди помахал рукой, однако няня тут же одёрнула его. Втроём они проводили глазами кочевых тлеводов и стали собирать палатку.

— Ес-сли не доберёмс-ся до копи к ночи, придётся ночевать в с-степи.

Ня закинула за спину свой рюкзак, Адам взвалил свой, и все продолжили путь. Только Ольга теперь покачивала задницей впереди, выбирая места посуше, Адам смотрел на её карикатурную походку и досадовал. Вдруг она нелепо взмахнула руками и в мгновение ока пропала из виду, словно и не было её никогда на свете, словно примерещилась она Адаму. Он бросил рюкзак и кинулся к тому месту, где она пропала. В земле темнела черная оплавленная трещина, и тянулась, тянулась, тянулась вдаль…