Дрожа от холода, я несколько часов дремлю, балансируя на грани сна. Когда я наконец встаю, чтобы пойти в туалет, в здании тихо. Ни шипящих труб. Ни шагов. Ни отдаленного гула.

Если Митали и возвращалась, она не подавала виду, и за время ее отсутствия ощущение неправильности только усилилось. С неприятным ощущением в груди я понимаю, что почти ничего о ней не знаю, кроме того, что узнала в компьютерном классе, а это немного. С тех пор я почти все время говорила. Я доверила ей свои самые сокровенные и мрачные тайны и обратилась к ней за помощью, но все, что я знаю, — это то, что она собирается родить детей от мужчины, из-за плохого поведения которого ей пришлось искать убежища в приюте. А еще она большая поклонница подкастов.

Чувство неправильности нарастает. В груди болит, а руки и ноги одновременно ноют и слабеют. Я заворачиваюсь в одеяло и на цыпочках иду по коридору мимо закрытой двери Митали, прямо в компьютерный класс. Не включая свет, я жду, пока включится монитор. Когда загружается браузер, я беру себя в руки.

Я знаю, что мое местонахождение должно оставаться в секрете, но я ожидала увидеть заголовки, объявляющие, что я жива и здорова. Вместо этого я нахожу мрачное принятие. Мой муж мертв, и, по мнению мира, я тоже.

Боль в груди распространяется на живот.

У меня перехватывает дыхание, когда я читаю следующий заголовок: «Бенни Эбботт арестован за намеренное уничтожение имущества и сокрытие улик».

Я нажимаю на ссылку и просматриваю короткую статью, уверенная, что это должно быть фальшивкой. Но это не так. Есть его фотографии в наручниках. Фотографии, как его заталкивают в полицейскую машину. Под ними — видео.

Сначала идет реклама — пять секунд, прежде чем я могу нажать «пропустить», кажутся бесконечными, — а затем вот он, выходящий из своего дома с собаками. Репортеры и папарацци окружают его.

— Что вы можете сказать о смерти Ксандера?

— Где Джой, Бенни?

Он пробивается сквозь них, когда мужчина кричит:

— Правда, что вы влюблены в нее, Бенни? Правда, что вы с Джой любите друг друга? — Я узнаю этот голос.

Бенни поворачивается к камере.

— Займись своим делом, — говорит он, но его глаза говорят всю правду. Мое сердце вырывается прямо из груди.

Я просматриваю каждый заголовок, каждую статью в поисках хоть какой-то зацепки, что власти знают, что я жива, но ничего не нахожу.

Они не знают. Они не знают, где я.

Волоча за собой одеяло, я ковыляю к телефону-автомату на кухне. Рядом с ним лежит стопка монет достоинством в четверть доллара и табличка с надписью «НИКАКИХ ЛИЧНЫХ ЗВОНКОВ». Митали солгала обо всем? Отчаяние пульсирует во мне. Зачем ей лгать?

Я начинаю набирать 911, но когда я это делаю, моя голова наполняется образами полицейских машин, фургонов новостных каналов. Папарацци, фотографирующих это здание, полное матерей и детей, которые верят, что их местонахождение в безопасности.

Головокружение охватывает меня. Лампочка над головой мерцает.

* * *

Чья-то рука касается моей щеки.

— Ты в порядке?

Я щурюсь, глядя на фигуру, нависшую надо мной. Женщина. Светлый ореол окружает ее голову, оставляя остальное в тени.

— У меня тяжелая форма нарколепсии, — хриплю я.

— Я знаю. — Она опускается на колени рядом со мной, и ее лицо оказывается в фокусе. На ней розовый халат, и я узнаю ее сиреневые волосы. Фрэнки. Женщина, которая отвезла меня в клинику. — Хочешь, я позову Глорию?

— Нет. — Меня все еще ищут. Моего лучшего друга арестовали. Митали солгала. — Я хочу поговорить с Митали.

На бледном лице Фрэнки читается беспокойство.

— Ее здесь нет.

— Где она?

Короткое колебание, длиной во вздох.

— Митали вернулась к своему мужу два дня назад.

Линолеум подо мной превращается в лед. Два дня назад. Понимание проникает внутрь, но я все еще сопротивляюсь ему.

— Нет, она была здесь. Прошлой ночью. В моей комнате.

— Позвать Глорию?

— Нет, я просто… я думала… — Моя кожа покрывается мурашками.

— Я видела, как она уходила рано утром в воскресенье. — Фрэнки говорит осторожно, как будто обращается к ребенку. — Может, я пойду посмотрю, встала ли Глория?

— Нет.

Фрэнки отшатывается от моего тона.

— Я в порядке. — Я знаю, как выгляжу. Как это все звучит. Очевидно, она не верит мне, но все равно помогает мне встать.

Медленно, борясь с головокружением, я бреду по коридору. Дверь Митали не заперта. Я открываю ее без стука. Сквозь жалюзи пробивается слабый свет. Ее кровать застелена, в комнате чисто. Я вваливаюсь в ее маленькую ванную и нахожу ее такой же нетронутой. Там нет ничего, даже тюбика зубной пасты.

* * *

Это начинается здесь, в ванной Митали. Я ощущаю прилив тепла между ног. Прикасаюсь к нему рукой и чувствую кровь.

Голова кружится, и меня начинает знобить.

Когда на экране УЗИ впервые появился плодный мешочек, лицо доктора Синглер было непроницаемым. Я думала, она ведет себя сдержанно, чтобы не повлиять на мое решение, но, когда она нахмурилась, глядя на сердцебиение плода, я поняла, что дело не в этом.

— Возможно, ваши сроки неверны, — сказала она. — Приходите через два дня. Просто чтобы убедиться. Возможно, тогда у нас будет лучшее представление о том, как действовать дальше.

Я пытаюсь сфокусироваться на своем отражении в зеркале, но уже ничего не вижу. Гравитация давит на меня. Я хватаюсь за раковину, чтобы удержаться на ногах, но это бесполезно.