Это заняло год. В тот год меня кололи, исследовали, проверяли. Мы получили второе, третье и четвертое мнения о том, как скорректировать мой фармацевтический коктейль, чтобы он был совместим с беременностью. Я постепенно отказалась от одних лекарств. Испробовала другие. Сократила дозу третьего вдвое. Это была игра в угадайку — как далеко мы можем зайти, прежде чем это станет слишком тяжело для меня? Для гипотетического ребенка? Мы действовали осторожно, но с каждым днем я беспокоилась все больше. У меня все было так хорошо, и я боялась повторения тех темных дней в старшей школе, когда равновесие казалось недостижимым, когда мы не понимали, что мое психическое здоровье и нарколепсия борются за внимание. Они неразрывно связаны, но в то же время существуют сами по себе. Но на этот раз мы знали, в чем проблема, и у меня была поддержка. Ксандер пообещал взять все на себя. Он был так уверен, что мы справимся, что я позволила ему втянуть меня в этот процесс. Вперед, только вперед.

Это случилось в середине осени. Первое, что я почувствовала, — это запах бекона. Когда я вышла из душа, он обдал меня, как дурное дыхание. Я крикнула Ксандеру, что не хочу бекона, спасибо, и не мог бы он открыть окно?

— Я не готовлю бекон, — крикнул он в ответ.

— Ты что, заказал еду на вынос?

Через мгновение он уже был в ванной.

— Кажется, запах идет сверху. Но я едва его чувствую. — Он окинул меня взглядом и обнял сзади. Мы смотрели друг на друга в зеркало, пока он проводил пальцем по моей ключице, слегка распахивая халат, чтобы обнажить значительно более пышное декольте.

Мое сердце бешено колотилось.

Губы Ксандера растянулись в улыбке.

Через двадцать минут тест подтвердил его догадку. Полоска была слабой, но неоспоримой. Мое сердце несколько дней колотилось о грудную клетку.

На восьмой неделе я сказала Бенни. Я игнорировала его звонки, отчасти из-за истощения, отчасти из-за суеверия. Я знала, что не смогу это от него скрыть, если он спросит, а он спросит. Он захочет знать, почему я отключаюсь посреди разговора. Почему исчезла живость из моего голоса. Я написала ему и попросила прийти, когда знала, что Ксандера не будет несколько часов.

— Значит, вы это сделали, — сказал он, как только я открыла дверь. Мне не нужно было произносить ни слова.

Я попыталась улыбнуться.

— Я так предсказуема?

Он сел на диван рядом со мной и взял меня за руку.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я так устала. Но говорят, что первый триместр — самый тяжелый.

— Когда он заканчивается?

— Через пять недель. — Казалось, что прошла целая вечность. Миллиард лет. А ведь это только треть беременности.

Он закусил губу.

— Ты не выглядишь счастливой.

— Это от истощения.

— А Ксандер?

— Он счастлив.

Бенни кивнул. Я попыталась сменить тему, но мой мозг был сломан. Я сказала ему, что мне нужно спать.

— Ладно. — Он обнял меня и поцеловал в лоб. — Поздравляю, — прошептал он.

С каждой неделей становилось немного легче. Я смогла представить себе живого настоящего ребенка, который поселится в моей жизни. У нее были пухлые щечки, которые можно было пощипать, ямочки на коленках и заливистый смех. И она была моей. Я хотела ее.

Я позволяла Бенни навещать меня чаще. На тринадцатой неделе он сказал:

— Ты как будто ты, но не ты, но ты. Как будто ты в квадрате.

— Глубоко.

— Ты чувствуешь, будто тебя умножают саму на себя?

— Думаю, это техническое определение беременности.

— Скажем, ты в комнате, полной младенцев. Нет, подожди, скажем, ты просыпаешься и обнаруживаешь себя в теле младенца. Ты не можешь себя кормить, не можешь вытираться, не можешь говорить. Как ты выживешь?

Я криво улыбнулась.

— Я дам тебе знать через шестьдесят лет.

Он рассмеялся.

— Я скучаю по тебе.

— Сейчас меня в геометрической прогрессии больше. По чему тут можно скучать?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Я знала, что он имел в виду. Я тоже скучала по нему. Мы больше никогда не оставались наедине. Ксандер был всегда рядом. Он перестроил свой рабочий график, чтобы поддерживать мою хрупкую беременность. Видеоконференции заменили личные встречи, а если что-то нужно было доставить лично, он нанимал помощника. Все ради того, чтобы быть рядом со мной. Он готовил мою еду с нуля, проверял мои показатели несколько раз в день, следил за моим сном. Время приема моих лекарств и витаминов было не менее точным, чем тиканье атомных часов.

Врач был доволен моими успехами. Мой живот рос. Казалось, все в порядке.

Поэтому на девятнадцатой неделе я была в шоке, когда у меня началось кровотечение.

* * *

Я хочу воспользоваться этим моментом, чтобы выразить мои глубочайшие соболезнования тем из вас, кто когда-либо терял ребенка. У меня нет слов, чтобы выразить свои чувства. Я с вами всем сердцем.

* * *

Я позволила себе надеяться. Я начала думать о себе как о матери. Я была в квадрате. А затем, внезапно, стала противоположностью. Я разделилась сама на себя. Конец был таким же травматичным с медицинской точки зрения, как и с эмоциональной. Мое тело прошло через многое. У меня было такое сильное кровотечение, что мне потребовалось переливание, и даже тогда потребовались недели, чтобы мои показатели крови вернулись в норму. Я думала, что знаю, что такое истощение, но это подняло его на совершенно другой уровень. Это истощение смеялось в лицо всем предыдущим истощениям. От меня ничего не осталось, и я позволила Ксандеру возвести вокруг меня стены. Я позволила ему защищать меня. Проходили дни, еда была съедена, ванны приняты, и я ничего из этого не помню. Я знаю, что мои друзья и семья пытались прорвать крепость, и знаю, что им было больно, когда их отвергали, но я была в своей башне под сильными чарами, и ничто, кроме магии, не могло освободить меня.

Даже Бенни.

Я не отвечала на звонки и сообщения Бенни, и однажды он пришел без предупреждения. Ксандер открыл дверь и сказал ему, что я не в состоянии принимать посетителей. Он использовал именно это слово, как будто Бенни был торговцем, ходящим по домам, а я не могла сейчас уделить время для разговора о солнечных батареях. Бенни сказал, что подождет, пока я не окажусь в состоянии.

Я лежала под одеялом на своей кровати с задернутыми шторами. Не спала. Не была «не в состоянии». Но моя дверь была закрыта, и эти вещи могли быть правдой, и Ксандер уже задал ожидания для этого визита. Теперь мне предстояло играть роль женщины, которая больше не могла выносить спонтанных социальных визитов в любом качестве, и выход из моей комнаты сделал бы Ксандера лжецом. Пятнадцати минут будет достаточно, подумала я, глядя на часы. Затем я могла бы притвориться, что только что проснулась, и изобразить удивление, увидев моего лучшего друга на моем диване.

Но вместо того, чтобы позволить Бенни подождать, Ксандер настоял, чтобы он ушел.

— Прошло два месяца, приятель, — сказал Бенни. — Дай мне увидеть ее.

— Она никого не хочет видеть.

— Я знаю, ты думаешь, что помогаешь ей, но это не так. Ей нужно быть с ее людьми.

— Я — ее человек.

— А я — нет?

— Я пытаюсь быть терпеливым, — сказал Ксандер, — но ты понятия не имеешь, через что она прошла за последние несколько месяцев.

— Я знаю, что не имею понятия. — Бенни звучал растерянно. Я представила, как он проводит рукой по своим кудрям. — Ты отгораживаешься от меня, приятель. Позволь мне быть рядом с ней. — Он помолчал. — С вами обоими.

Волна эмоций прокатилась по моему телу, заменяя некоторое онемение. Он был прав. Мы отгораживались от него, и это не было здоровым по чьим-либо стандартам. Этого осознания было достаточно, чтобы отбросить одеяло и пододвинуться к краю кровати.

— Ей нужно время, — сказал Ксандер.

— Позволь ей решить это. Это похоже на то, как если бы ты держал ее в заложниках. Я не помню, когда ты в последний раз позволял мне побыть с ней наедине.

— Бенни, я пытаюсь быть терпеливым. Почему бы тебе не прийти в другой…

— Пять минут. — Он говорил громче. Моя грудь затрепетала от тревоги. Ксандер сказал что-то, чего я не расслышала, и я была уже на полпути к двери спальни, когда Бенни закричал: — Это твоя вина. Твоя. Ты заставил ее сделать это. Она никогда даже не хотела ребенка.

Я застыла.

Я не уверена, что произошло дальше. Ксандер вытолкал Бенни из квартиры и не возвращался некоторое время. Я стояла у окна, ожидая. В конце концов, Бенни прошёл мимо. Он посмотрел на меня, я — на него, и мы не разговаривали следующие три года.