Было страшно холодно. Я поежилась и открыла глаза. Целую секунду не понимала, где нахожусь, но потом вспомнила, что мы в буквальном смысле находимся в чистом поле. Машина застряла в грязи, и потому мы ночуем на заднем сиденье. Вообще-то мы не планировали спать, но после четырех утра сопротивляться сну становилось все трудней. Я взглянула на часы: пять тридцать. Уже начало светать. Роберт спал сидя, откинув голову на подголовник. Я устроилась рядом, прижавшись к его плечу; его рука обнимала мою талию. Вот уже вторую ночь его большая рука лежала на моем животе и прижимала меня к его теплому телу. Я чувствовала это, видела собственными глазами, но не верила. Не верила, что это вообще происходит со мной на самом деле.

Вчера, когда я рассказала ему то, о чем никому никогда не говорила, подумала, что провалюсь от стыда сквозь землю – оттого, что обнажила свои страхи и слабости. А когда он обнял меня, крепко и нежно одновременно, мне показалось, что он забрал часть груза, который я несла в себе столько лет. Мы не говорили. Слова были не нужны. Мы просто стояли в темноте, по колено в грязи, и наши тела, слившиеся в объятие, говорили вместо нас. Что-то случилось в тот момент. Что-то важное. Что-то, меняющее все. Я не могу определить это или описать, но мы оба это почувствовали, я уверена.

Я смотрела на спящего Роберта. Он был таким красивым, что у меня защемило сердце. Рассматривала его профиль и не заметила, как дотронулась до щеки. Когда он улыбался, вот здесь появлялась ямочка. Неглубокая, чуть заметная, но я знала про нее. Щеки его часто краснели от смеха или холодного воздуха, но я также знала, что во время игры румянец опускается к шее и держится долго, он заметен даже когда Роберт выходит из раздевалки после матча. А еще я знала, что его полные губы, сейчас сомкнутые, любят улыбаться. Провела по ним пальцем, представляя, каково это – коснуться их собственными, или почувствовать их на своей шее, или… Я отдернула руку. О чем я сейчас думаю? Это же Роберт, брат Миши. Я знакома с ним миллион лет и знаю, каким невыносимым он может быть, и на какие подлые поступки он способен. И я здесь, потому что моя задача – влюбить его и жестоко бросить. Но сейчас, глядя на его профиль, мне не хотелось причинять ему боль. Мне хотелось… поцеловать его.

«Слабачка, – прошипела я себе, заставляя отвернуться. – Не поддавайся на соблазнительную внешность. Скольким таким же дурочкам он разбил сердце». Но другой голос в моей голове возразил: дело не только во внешности. Мне не верилось, что человек, которого я узнала за последнюю неделю, мог оказаться таким подлецом и бросить Кристину. Его поступки, страх за меня, забота, поддержка, его объятия и интерес к моим увлечениям – все это говорило об обратном. Кто он – Роберт? Вселенная, помоги, мне кажется, я окончательно запуталась!

Мне вспомнилось, как я заметила Кристину в торговом центре, когда она зашла в магазин товаров для детей, и, как привязанная, прокралась за ней. Сама не знаю, что за сила меня потянула. Она пошла к стойке с вещичками для новорожденных. С какой любовью она их выбирала, как улыбалась, глядя на ползунки голубого цвета. Я приросла к месту и таращилась на нее из-за стойки с платьями для беременных. Она заметила меня и даже хотела что-то сказать, но я убежала. Я не могла с ней говорить…

Я сглотнула комок в горле. Так, ладно, у меня осталась всего неделя, чтобы привести свой план в исполнение, а потом… Потом все. Самолет в Москву, Роберт останется здесь, или вернется в Германию, или, если все сложится так, как он мечтает, поедет играть в НХЛ. Мы будем строить свои жизни отдельно друг от друга. Он – поверженный, я – ликующая… наверное.

Я потерла уставшие глаза – полуторачасовой сон не придал мне бодрости и свежести – и снова посмотрела на него. Всю ночь мы говорили с ним так, как никогда до этого. Роберт задавал мне миллион вопросов, помимо шахмат его интересовало абсолютно все, словно он меня совсем не знал, а теперь захотел изучить. Мне это казалось таким странным: мы ночевали в одной квартире тысячу ночей, а я так и осталась для него незнакомкой. Нравится ли мне больше зима или лето? Какую музыку я люблю слушать? Какие фильмы смотреть? Кем я хочу работать после университета? Люблю я котов или собак? Брюнетов или блондинов? Нравится ли мне хоккей? Люблю ли я гулять? Хожу ли на концерты? В театры? Правда ли, что я в девятом классе откусила хомяку голову? (Неправда). А то, что я заставила мальчика из класса покрасить волосы зеленкой? (Частично правда). А что на спор съела три перца чили целиком? (Правда).

Потом его вопросы переключились на Мишу. Он спрашивал, скучает ли она по нему, тоскует ли по родителям, снятся ли ей кошмары, как она поняла, что Макс ее любовь, счастлива ли она. Я готова руку отдать на отсечение, что его интерес был искренним. Словно сейчас на расстоянии он понял, что многого не знает о своей сестре, и вот теперь захотел узнать.

Интересно, что часто близкие люди не могут быть откровенны друг с другом, не могут задать самый простой вопрос и получить честный ответ. Почему мы боимся просто спросить? Я подумала о сестрах, вместе с которыми живу. Я, в сущности, о них тоже знаю немного. Какие фильмы и музыку они любят, я, конечно, имею представление, но что внутри? Счастливы ли они? Любят ли они? Любимы ли?

С моей стороны тоже сыпались вопросы. Скучает ли он по родителям? По Мише? Есть ли клуб, в котором он хочет играть больше всего на свете? Чувствует ли он себя одиноко без Макса и Тимура? Что он ощущает, когда забивает гол?

Мы доедали пополам последний маффин, когда я спросила:

– Мы говорили о мечтах, о том, что мы любим, о том, в чем смысл нашей жизни. Но мне интересно узнать, – я попыталась заглянуть в его глаза. В темноте было не разглядеть их восхитительного голубого цвета, но они мерцали, и мне этого было достаточно, – чего ты боишься, что может случиться с тобой?

Роберт непонимающе смотрел на меня, я поняла это по его затянувшемуся молчанию.

– Я вот лично боюсь, что однажды превращусь в тетку.

Роберт засмеялся.

– Ты не смейся, – прервала я его. – В самом деле боюсь однажды проснуться и увидеть вместо себя уставшую от жизни серую тетку. Без любопытства, без страсти, без любви, без приключений. Очень этого боюсь.

Роберт протянул руку, мое дыхание замерло. Он легко коснулся моих волос и убрал их со лба. От этого простого, в сущности, едва заметного движения внутри меня все перевернулось вверх ногами, и кровь побежала в обратную сторону.

– Ты никогда не станешь теткой, Мира. Даже если будешь очень стараться.

Я рассмеялась, все еще чувствуя странную дрожь, но все же снова спросила:

– А чего боишься ты?

Он молчал, продолжая касаться моих волос, мягко перебирая кончики, от чего теперь по позвоночнику стал разливаться жар.

– Больше всего на свете я боюсь, – наконец прошептал он, – когда-нибудь стать плохим отцом. Так страшно, что можешь испортить жизнь человеку тем, что не дотерпел, устал, сорвался или было просто лень. Ты знаешь, Мир, у меня… у нас с Мишей был слишком хороший пример, такая высокая планка поднята, что я не уверен, что получится хотя бы просто дотянуться до нее.

Мы замолчали, переваривая его откровенность, но уверять его в обратном я не стала.

Небо посветлело. Я аккуратно отодвинула руку Роберта и села. Над полем, зловеще каркая, летали вороны. Вороны везде одинаковые: серо-черные, противные, хотя, говорят, они самые умные птицы на земле. С неба неприятно моросило – утренняя холодная хмарь, которая еще больше остудила воздух. В машине стало ужасно холодно, нужно завести двигатель, пока мы не умерли от обморожения. Прежде чем выскользнуть на улицу, чтобы пересесть на водительское кресло, я сосчитала до десяти, как перед прыжком в ледяную воду.

Как же зябко, черт возьми! Горячее дыхание превращалось в пар. Я как могла оглядела себя: ноги, по колени перепачканные в засохшей грязи, утопали в спортивных брюках, огромные свитера висели балахонами, и все это делало меня похожей на пугало. Да уж, ну и видок. Так странно, что Роберт обнял меня вчера – грязную, помятую и чумазую. Неужели… внешность для него не так важна, как я думала? Ведь на мне не было моего модного прикида и «многоступенчатого» макияжа, была лишь я сама. Но я чувствовала, не могла не чувствовать, что этой ночью мы стали ближе, чем когда-либо.

Больше я не могла рефлексировать на тему поведения Роберта и моего внешнего вида, потому что от невнятного сна у меня гудела голова, и я решила подышать свежим воздухом, оценить масштабы катастрофы при дневном свете. Я пробиралась по чуть застывшей земле к капоту машины, как вдруг заметила трактор, ехавший на всех парах прямо на нас, и ругавшегося на чем свет стоит мужчину в кабине. Моего шведского вполне хватило, чтобы понять, что он не слишком счастлив обнаружить нас на своем поле.

Satan i gatan.

Я юркнула назад и стала трясти Роберта:

– Проснись. На нас сейчас нападет злой фермер.

Роберт моргнул, не понимая, что происходит, но я ткнула в окно, и он заметил приближающийся трактор.

– Бросим машину и побежим? – с надеждой спросила я.

Роберт рассмеялся и взъерошил мои волосы.

– Нет, будем договариваться, чтобы он нас вытащил, если он не хочет, чтобы мы просидели на его поле еще полдня, – потом он мне подмигнул, – пошли, будешь переводить.

Роберт решительно вышел на грязное поле, словно на лед, предвкушая встречу с соперником. Он спокойно стоял и ждал, когда фермер выскажет все, что о нас думает. Хорошо, что Роберт не понимал смысла сказанного, в отличие от меня. Мне было все очень понятно.

Улучив момент, когда в энергичных ругательствах фермера возникла пауза, я поздоровалась и объяснила, что с нами приключилась небольшая беда, но фермер принялся еще больше разоряться. Тогда с ним заговорил Роберт, но английского фермер не знал, поэтому делу это никак не помогло. Мужчина говорил, что это частная территория, и сейчас он вызовет полицию.

– Говорила же, что надо бежать, – прошипела я, но Роберт только усмехнулся.

Тут показался еще один трактор, направляющийся в нашу сторону. Они что, нас окружают?

– Да, меньше всего сейчас хотелось бы попасть в полицию, учитывая вчерашний разговор со скаутом, – пробормотал Роберт, сощурившись и рассматривая второго фермера.

Из трактора показался бодрый парень и спросил, что здесь случилось. Не обращая внимания на недовольство первого, я объяснила, что случайно заехала ночью и застряла, и что мы ждали утра, чтобы вызвать эвакуатор.

Он кивнул, переводя взгляд на передние колеса, застрявшие в грязи.

– Может, вы нас вытащите, и мы с радостью уедем заниматься своими делами, а моральный ущерб компенсируем?.. – начал было Роберт.

Молодой человек уставился на него, не мигая, словно не мог поверить в то, что услышал. Фермер постарше, по всей видимости, его отец, продолжал ворчать, то и дело упоминая полицию. Я уже нервничала и кусала губы. Мне нравились приключения, это правда. Но к ним прилагаются правила. Первое и единственное в списке гласит: нельзя, чтобы тебя поймали – и точка. А мы стоим, как два идиота, и ждем, когда нас отправят в полицию. С их уровнем преступности наш заезд на частное поле на тяжкое, наверное, потянет.

– Слушай, – начала я, обращаясь к Роберту, – иди к дороге, вызывай такси и уезжай. Поеду в полицию одна. Не хватало только, чтобы ты там засветился. У тебя игры, скаут и все такое.

Роберт на меня странно посмотрел:

– Я в шоке, что ты в принципе можешь такое подумать. Никуда я не поеду и не брошу тебя здесь одну.

Хоть бы пошел дождь и скрыл от всех мои готовые появиться слезы.

– Погоди. Я тебя знаю, – вдруг сказал молодой фермер, указывая на Роберта. – Ты играешь за «Стокгольмских рысей».

Роберт удивленно поднял брови и кивнул.

– Классный гол вчера забил.

– Спасибо, – голос Роберта оставался нейтральным.

Молодой человек начал что-то быстро говорить на шведском, снова указывая на Роберта. Я ухватила только то, что это хоккеист из Стокгольма из его любимой команды. Вчера он забил гол, и поэтому можно простить ему маленькую выходку. Затаила дыхание, не сводя глаз с сурового лица фермера. Наконец он медленно кивнул и бросил:

– Давай вытащим этих молодых засранцев, и пусть они катятся отсюда в свой Стокгольм.

Роберту я перевела только то, что он согласился нам помочь.

Спустя тридцать минут мы уже мчались в сторону города. Не знаю, чего хотелось больше: есть, спать или сходить в душ. Роберт же был в таком чудесном настроении, словно проспал десять часов подряд, он мурлыкал под нос песенку и бросал на меня смешливые взгляды. Вот что с людьми делает слава.

Когда он привез меня в общежитие, то вдруг сделал странную вещь – сжал мою ладонь и сказал:

– Увидимся завтра на игре.