Я уже одевался на утреннюю тренировку, когда пришло сообщение. Кто может писать так рано? Натянул майку и схватился за телефон. Макс… Я внутренне сжался от мысли, что с Мишей что-то могло случиться. Макс не писал мне уже сто лет. Ладно, надо проверить, что там.
Макс:
Как дела, Роб? От тебя никаких вестей. Как тебе в Швеции? Прикатался?
Роберт:
Привыкаю. Ходят слухи, что до конца сезона здесь появится скаут НХЛ.
Макс:
Ого. Покажи себя. Буду держать за тебя пальцы.
Роберт:
Да уж. Это мне понадобится… Как дела у Миши? Честно говоря, до сих пор странно спрашивать у тебя про мою сестру.
Макс:
Понимаю. У нее все хорошо. Через месяц сессия. Ты приедешь в Москву после сезона?
Роберт:
Пока не знаю. Посмотрим, как все пойдет.
Макс:
Я слышал, что и Мира в Стокгольме? И раз ты отвечаешь мне, ты еще жив?
Роберт:
Очень смешно.
Макс:
Держи в курсе новостей.
Я отметил пальцем вверх его сообщение и натянул спортивные брюки. Мира. Интересно, почему Макс спросил о ней? Может, он в курсе, что за странную игру она ведет? Может, Миша рассказала ему? Нет, вряд ли он смолчал бы и не поделился со мной. Все-таки у нас никогда не было секретов. Кроме одного. Но за него я, не сдерживаясь, врезал ему. Сейчас снова все нормально.
Я задумался, и мои мысли перетекли от Макса к Мире. Захотелось смеяться и плакать, потому что я вспомнил, как вчера буквально оторопел, когда увидел ее, стоящую у машины. Мне даже жалко ее стало, честное слово. Она выглядела как… чучело. Захотелось пойти переодеть ее во что-нибудь нормальное и умыть. Она, конечно, всегда была чудачкой, но не до такой же степени. Никогда не видел ее в широченных джинсах, новогоднем платье, пиджаке, куртке, шарфе, шапке. Думаю, если покопаться, то на ней можно было обнаружить еще целый мешок странных вещей.
Внезапная мысль о том, что Миру можно было разворачивать, как новогоднюю игрушку, снимая оберточную бумагу до обнаженного тела, здорово смутила меня. Вообще-то, я никогда раньше не думал о ней, как о девушке. И впервые подумал, что у нее есть все причитающиеся женскому полу изгибы и выпуклости. Мне даже стало нехорошо от того, что я вообще об этом фантазирую. Мира – не девушка, она мелкая вредная заносчивая подруга моей сестры и средство для достижения моей цели. И сегодня она должна привезти на игру мою клюшку. Мы договорились встретиться за два часа до начала. Если она не выполнит своего обязательства, я точно переворошу каждый уголок в ее общежитии, загляну в каждую комнату и подниму каждого студента с кровати, а Миру буду таскать с собой, демонстрируя ее, как зачинщицу, виноватую во всем этом бедламе.
Я попытался подумать о предстоящей игре с «Модон», но мысли то и дело возвращались к нашей вчерашней поездке в Снесётра. Когда-то это был заброшенный промышленный квартал в южном пригороде Стокгольма, но теперь он превратился в одну из крупнейших выставок граффити. Практически каждый сантиметр стен был покрыт яркими рисунками – талантливыми картинами, изображающими людей и фантастических персонажей.
Мне сразу понравилось это место: очень необычное и наполненное энергией. Хотя, честно говоря, я не разбираюсь в искусстве, просто могу сказать, откликается мне или нет. Вот в Снесётра откликнулось. Мира, кажется, от радости вообще сошла с ума. Она носилась в своем нелепом наряде от рисунка к рисунку. Однозначно, ей по духу такие места. Ее небрежно накрашенное лицо как нельзя лучше подходило к обстановке Снесётра. А вот Лена с Лерой смеялись, наблюдая за ней.
Не знаю почему, но от этого мне стало неприятно. Я Миру сто лет знаю. Знаю, какой идиоткой она может быть: чего стоит только ее глупый шантаж и дурацкое поведение с поцелуями в щеку. Но осуждать ее внешность, как бы она ни выглядела, это как-то не очень.
Эрика и Тома выставка тоже впечатлила. Они таскались за Мирой, наверное, два часа, прежде чем мы все собрались у стены, на которой можно порисовать самому. Было выделено специальное место и расставлены баллончики с краской для всех желающих стать стрит-художниками и для тех, кто просто вдохновился, так же, как и мы.
– Я обожаю такие места! В них я чувствую бурлящую энергию художников, которые выплескивали свою страсть через работы, – высокопарно воскликнула Мира, прихромавшая к точке сбора на высоченных каблуках. – Оказывается, здесь ежегодно проводится фестиваль граффити, и художники из многих стран приезжают, чтобы на год оставить свою работу под открытым небом.
Эрик смотрел на Миру щенячьими глазами и ловил каждый ее взгляд. Я сразу подумал, когда увидел его в первый раз, что что-то в Мире зацепило его. А ее новый стиль зажег в его взгляде огонь. Я знал такой вожделеющий блеск, и почему-то он мне не понравился. Правда, Эрик повелся на красоту блондинок. А теперь, когда они не обращали на него внимания, вспомнил про свой предмет восхищения. Тоже мне, самец выискался. Или, может, его вдохновило заявление, что мы теперь вместе, а запретный плод сладок? В любом случае вел он себя странно. А когда он нарисовал на стене цветок, мне больше доказательств не требовалось. Мира как раз хвалила его дурацкий рисунок, когда он наклонился и чмокнул ее в губы – от неожиданности она даже отпрыгнула. Пока я размышлял, нужно мне вкатить Эрику или нет, потому что мы, вроде как, объявили себя парой, Мира взяла все в свои руки и затараторила на шведском так, что Эрик то краснел, то бледнел. Думаю, он понял. Я оглянулся: Лера обнималась с Томом, Лена бросала в мою сторону горячие призывные взгляды, но я дал обещание, что не буду с ней заигрывать, и нарушать его не намеревался.
Мира. Я вспомнил, как выронил баллончик с краской, когда она подошла и стала накручивать на палец свой локон, закусив губу. Волосы у нее чуть закрывают уши, поэтому ее, видимо, кокетливое накручивание пряди выглядело очень странно, а нижняя губа, прижатая зубами… это сцена из плохой комедии? Я вот думаю, она не серьезно, так ведь? А когда она протянула руку, чтобы скользнуть пальцами по животу – терла кожу, как дерево наждачкой, я не знал, что и сказать. Смотрел на нее, силясь и не расхохотаться, и не наорать на нее. Это часть ее плана, чтобы позлить меня? Еще вчера она не выглядела так, будто влюблена в меня, а сегодня этот утрированный подкат? Думаю, она разыгрывает меня или типа того, Мира ведь ненормальная и может выкинуть что угодно.
Я снова взглянул на часы и чертыхнулся – опаздываю на пробежку! Натянув форму, я выскочил из дома.
На игру я приехал чуть раньше, чем обычно: припарковался перед ледовой ареной ровно в четыре часа. Погода стояла мерзейшая: с неба не то лил дождь, не то падал снег, а ветер сбивал с ног. Говорят, то же самое будет и завтра. В Швеции часто случаются резкие перемены погоды, наверное, из-за близости к Балтийскому морю. Я нацепил куртку, накинул капюшон и помчался ко входу, у которого мы с Мирой договорились встретиться. Мне, честно, до последнего не верилось, что она появится. Но она была на месте, я издалека заметил ее яркую оранжевую шапку и огромный малиновый шарф. Маленькая фигурка одиноко стояла на огромном крыльце арены, клюшки, правда, нигде не было видно. Я даже вспотел от одной мысли, что она не привезла ее. Но, подойдя ближе, заметил знакомый чехол, стоящий у стены в тени колонны. Мира же выглядела ужасно замерзшей: ее щеки были бледными, нос красным, казалось, вся она сжалась и стала еще меньше.
– Вот клюшка, – она качнула головой, наверное, у нее и руки примерзли к туловищу.
– Ага, – я схватил и открыл чехол. Та самая клюшка Easton, которую я помнил всю свою жизнь. Родители привезли ее из Америки, и она торжественно стояла в углу их комнаты. Когда я был маленьким, представлял, как стану одним из игроков НХЛ, держа клюшку в руках; а отец поддерживал, обещая, что все непременно получится. Знакомый вес, знакомый рисунок на палке. Я провел по нему пальцами и почувствовал, как меня охватывает спокойствие. Клюшка у меня, значит, все будет хорошо.
– Ну вот, отлично, – прошептала Мира. Голос у нее был хриплый.
– Э… с тобой все в порядке? – спросил я.
– Да, – она передернула плечами. – Холодно. Сейчас поищу кафе и подожду начала игры.
– Ты пойдешь на игру? – я не поверил тому, что услышал. Уж от кого, но от нее я этого не ожидал.
– Почему нет? – прохрипела она. – Делать мне особо нечего, а твое сокровище нужно потом забрать.
Я посмотрел на нее внимательнее: вид у нее и в самом деле был какой-то синюшный. И тут слова выпрыгнули из моего рта, прежде чем мозг дал разрешение на их использование:
– Тут далековато до кафе. У меня есть минут двадцать, давай подвезу тебя, ты возьмешь кофе, и потом вернемся вместе, подождешь начала игры внутри.
Мира взглянула на меня, задрав голову, в светло-карих глазах сначала промелькнула настороженность, но она быстро сменилось… удивлением? Я не распознал, что за эмоции она испытала, ее вообще сложно понять, но сопротивляться она не стала, а только молча кивнула. Ветер был очень сильный, и я предложил ей идти за мной, чтобы хоть немного укрыться за спиной. Она и тут не встала в позу, послушно поплелась следом. Я даже пошел медленнее, чтобы она успевала.
– Включи, пожалуйста, печку, мне нужно согреться, – выдохнула она, когда захлопнула дверь машины.
– Когда ты успела так замерзнуть? – удивился я.
– Ну, мне совсем не нравится холод. Да и жду тебя здесь уже какое-то время.
Ладно.
– Пристегнись, пожалуйста, – я прибавил печку и вырулил на дорогу. Она не двигалась. Да, что, блин, с ней такое. Она не знает, что существует ремень безопасности?
– Мира, – я еле сдерживал ярость. – Пристегнись.
В кафе я решил сходить сам, вытаскивать пригревшуюся Миру стало жалко. Купив то, что она попросила, я протянул ей горячий стакан, и она блаженно выдохнула:
– Кажется, жизнь начинает налаживаться.
Я улыбнулся, неожиданно вспомнив, как смешно она вчера накручивала свой короткий локон и устроила массаж моему солнечному сплетению.
Оставив ее в холле дожидаться начала, я пошел в раздевалку готовиться. Сегодня у меня нет оправданий для плохой игры. Клюшка со мной, и мне казалось, что отец рядом и вот-вот хлопнет меня по плечу на удачу. Я вздохнул и отставил ее в сторону. Играть такой памятной вещью было бы преступлением.
На короткой раскатке перед игрой я специально проехал рядом с трибунами. Если скаут здесь, пусть он меня заметит, раз я не могу заметить его. А потом меня осенило – Мира тоже где-то здесь. Я отмахнулся от этой мысли: ну здесь, понятно. Сидит, ждет свою, точнее мою, драгоценную клюшку. Ладно, сейчас не до нее.
Раздается сигнал – игра начинается. «Стокгольмские Рыси» сразу же идут в атаку и забирают преимущество, начав проверять голкипера «Модон» на прочность. Наверное, мысли о скауте окрыляют всех товарищей по команде. Я, как всегда, в третьей пятерке, поэтому дожидаюсь своей очереди и внимательно смотрю за шайбой. Неудачные пасы, которые отдают мои товарищи, играют на руку сопернику. Тренер в перерыве точно выскажется на этот счет. Я выкатываюсь на лед вместе с ребятами по звену, в венах загорается знакомый огонь, заставлявший меня подскакивать от нетерпения, но я сдерживаю его. Мне нужна холодная голова и четкий расчет. Тем более, тренер пригрозил, что не выпустит меня в следующей игре, если в этой я полезу в драку.
Розыгрыш шайбы моими партнерами по нападению, точный пас, и я рвусь вперед, оказываюсь на броске по центру в нескольких метрах от ворот. Щелчок, но шайба застревает в амуниции вратаря и не заползает за линию ворот. Черт. Ладно, игра только началась. «Модон» оказазывается сильным противником. Наши атаки не приводят к результату, и мы уходим на перерыв со счетом 0:0.
После перерыва команда соперников приободряется и отодвигает игру от своих ворот. Я стараюсь прорваться, но защитники играют хорошо и удачно блокируют мои попытки. Наконец, совершив обманный маневр, я выкатываюсь на середину поля противника и готовлюсь атаковать, как вдруг получаю удар в ногу. В глазах темнеет. В доли секунды ярость затапливает вены, я сжимаю кулак и готовлюсь ввалить игроку «Модон», чтобы запомнил на всю жизнь, но что-то на мгновение меня задерживает, и этого мгновения хватает, чтобы вспомнить, чем обернется для меня драка. О карьере в НХЛ можно будет забыть. Сглатываю, потом еще раз, и разжимаю кулак. Тринадцатый номер «Модон» вызывающе смотрит на меня и бросает:
– Тряпка.
Я вздрагиваю, когда на мое плечо ложиться рука Тома. Он качает головой. Нет, драться я не собирался. Откатываюсь в сторону, а судья уже выдает тринадцатому номеру удаление на две минуты. А вот это было хорошо. Реализовывать большинство было моей самой любимой тактикой. Я бегу так, будто у меня под ногами были раскаленные угли, рядом мчит Шмидт, а Йоханн ждал нас на позиции. Соперники, находящиеся в меньшинстве, просто не успевают за нами. Замах, шайба летит к Йоханну, затем к Стивену, я выкатываюсь на удобную позицию, ловлю шайбу, щелчок… гол! Я закрываю глаза и отключаюсь, не слыша похлопывающих меня по плечу товарищей, не слыша восторженных криков болельщиков. Остается только грохот в ушах от заполонившей мою голову мысли – я открыл счет, а на трибунах, возможно, сидит скаут.
В раздевалке после игры я не стал задерживаться. Быстро помылся, накинул куртку и вышел. Меня ждала Мира, и я не хотел выглядеть засранцем, заставляя ждать ее еще дольше. Она стояла в коридоре, прислонившись к стене, утопая в своем необъятном пуховике. Вид у нее был одинокий и несчастный. Так, стоп. Нельзя ее жалеть. Но что-то в ее маленькой хрупкой фигурке настораживало меня. Она оторвала взгляд от телефона и грустно взглянула на меня. Вот, черт.
– Хей, – подошел я, придавая своему голосу веселый тон. – Как тебе моя игра?
Она улыбнулась, и эта улыбка осветила ее лицо. Я никогда раньше не рассматривал ее, не обращал внимания на светло-карие глаза, на яркие губы, выделяющиеся на фоне бледной кожи, на намечающуюся морщинку между бровей, на мелкие родинки, рассыпанные по лицу и шее. Смотрел на нее так, словно видел в первый раз. Странно.
– Мне понравилось, – сказала она. – Правда, сначала я не могла разобраться. Не знала, под каким номером ты играешь, а потом тебя крупно показали на экране, и стало понятно, что ты – восемьдесят восемь.
Я хмыкнул и кивнул:
– Да, отхватил себе номер с двумя бесконечностями.
– Отдашь мне клюшку? – спросила она уставшим голосом. – Мне еще до общаги почти час ехать с пересадкой.
Я взглянул на часы. Честно говоря, больше всего мне хотелось завалиться на свой диван и написать Линнее Свенсон, но сказал я неожиданно другое:
– Я подвезу тебя. Ты ведь моя девушка, ты забыла?
Она, удивив меня, снова не стала спорить и молча поплелась следом к машине.
Усевшись на пассажирское кресло, подсунула ладони под бедра и втянула голову в плечи.
– Все нормально? – спросил я.
– Да, – протянула она, рассматривая свои колени. – Устала немного.
– Устала от хоккея? – я скосил на нее взгляд. Она опять не пристегнулась, и у меня дернулся глаз.
Она покачала головой и ответила, не улыбаясь:
– Ночью не спала. Участвовала в коммерческом онлайн-турнире… Был хороший призовой фонд, но я не добралась даже до пятерки. В итоге осталась без денег, без сил и без ответа на вопрос, почему играла так плохо.
Я наклонился, протянул руку, чтобы вытянуть ремень безопасности, и оказался слишком близко к ней. На ее неестественно бледной коже теперь разгорался румянец, она медленно моргнула, а я, быстро пристегнув ее, ретировался на свое место.
– Понимаю. Я сам не всегда могу разобраться, почему игра не летит. Вроде все, как на тренировке, но в один день все просто замечательно, а в другой – никак.
Она приподняла брови:
– Ну, твоя игра не предполагает мозговой деятельности, можно положиться только на мышечную память.
Я дар речи потерял – она же сейчас не серьезно? Моя рука замерла на переключателе коробки передач.
– Ты и правда думаешь, чтобы играть в хороший хоккей, не надо думать?
Она пожала плечами:
– А что думать? Катись да забивай.
– Да уж, – фыркнул я, уставившись в окно, – я был о тебе лучшего мнения.
Она медленно повернула голову в мою сторону. Да я и сам не понял, что только что сказал. Это же фигура речи. Так? Краем глаза я видел, что она готовится задать вопрос, на который мне не хотелось отвечать, поэтому быстро выпалил:
– Слушай, я тоже устал, и еще я голоден. Может, поужинаем где-нибудь?