Утро выдалось прохладное. Очередной циклон принес холодные массы воздуха с моря. Даже я поежился, пока шел к машине, и пожалел, что не накинул куртку, ограничившись лишь олимпийкой от спортивного костюма. Утром пробежка, потом раскатка – и все, перед игрой мы себя бережем.
Я прыгнул в машину, завел двигатель и включил обогреватель.
– Привет, Роб, – пробормотал Том, плюхаясь на пассажирское кресло.
– Вид у тебя, конечно… – рассмеялся я.
Том пожал плечами.
– Даже не знаю, почему. Я и чувствую себя так же, как выгляжу, – он почесал шею. – Мы ушли прямо за тобой… в районе десяти-одиннадцати. Черт, надо собраться… Хорошо, что с утра пробежка. Это я могу делать в любом состоянии.
– Согласен, – поддакнул я, вытаскивая из кармана бумажник.
– Кстати, – Том листал ленту соцсети, – ты в курсе, что ходят слухи про скаута?
Все внутри меня мгновенно напряглось. И зачем только я пригласил его побегать вместе? Тема для утра так себе. Про скаута я, конечно, слышал. И не только слышал, но и думал о нем постоянно. Вчера, когда я лег спать, мне пришлось очень постараться, чтобы заставить себя выкинуть из головы мысли, кружащиеся, словно стая ворон. После пробуждения тоже удавалось держать разум под контролем, но Том… одним предложением включил тревогу, и… Ладно, все равно никому нельзя показывать, даже Тому, как меня волнует этот разговор, поэтому я ответил, вложив в свой голос максимум беззаботности:
– Да, все болтают.
– И что ты думаешь? – он откинулся на спинку сидения.
– Предпочитаю ничего не думать. Если это правда, мы скоро узнаем, – спокойно ответил я.
Это не было честным ответом, но Том не должен об этом догадаться, никто не должен. Страх снова накатил, но в тот момент, когда я вышел на небольшой разминочный трек и почувствовал знакомое напряжение, в голове сразу стало ясно и спокойно. Было понятно, что нужно делать и почему. Это как ежедневная рутина, помогающая заземлиться, когда что-то идет не так. Как чистка зубов или душ – абсолютно понятное, повторяющееся действие, дающее положительный эффект просто потому, что ты его выполняешь.
– Подойдите сюда, – тренер махнул нам рукой. Он заглянул в раздевалку и теперь стоял, поправляя свою кепку, как делал всегда, готовясь зарядить нас мотивационной речью. – Вчера ходили слухи про скаута, – начал он без всяких реверансов, и мое сердце провалилось в пятки. – Так вот, я получил подтверждение, это правда, и скаут будет на наших играх. У меня нет подробностей, на каких и когда, но я должен был предупредить вас.
Ребята закивали, кто-то потер руки, Том и парень, чье имя было таким сложным, что я до сих пор его не запомнил, дали друг другу пять, а я почувствовал, как вспотели мои ладони. Это мой шанс, и я не намерен его упускать. Мне нужно собраться и показать лучшее, на что я способен, а не такую паршивую игру, как в прошлый раз.
– В общем, это все, что я хотел сказать. Все на лед, – прогремел тренер, и мы нацепили шлемы.
На раскатке я еще как-то сумел выбросить все из головы. Но потом меня накрыло новой волной тревоги. К вечеру я накрутил себя так, что все нервные окончания, казалось, оголились. Глубокий вдох и выдох через нос, которые должны были расслабить меня, только раздражали, и избавиться от комка страха в животе мне не удалось.
Я надеваю краги, застегиваю шлем под подбородком и иду на арену. Сегодня играем с «Воксандом». Хорошие ребята, сильные, но мы не хуже. Я выхожу в третьей пятерке, поэтому еду на скамейку. Вбрасывание забирает наш пятый номер, но отдает неудачный пас…
Когда я был маленьким, часто думал: если бы шайба была живой, чью сторону она бы выбрала? Мне всегда хотелось, чтобы шайба выбирала мою команду и меня, и сама залетала сопернику в ворота. Хотелось бы… Иллюзиям пришлось остаться в детстве. Теперь понятно, что для гола нужна слаженная команда, скорость и мастерство. Что ж, покажем, как «Рыси» могут работать. Я киваю товарищам по звену, и мы выкатываемся на лед.
В голове стоит гул, обычной ясности нет. Странно. Я отмахиваюсь от этого ощущения. Шайба щелкает о перо клюшки, и адреналин тут же затапливает вены. Я несусь к воротам соперника, отдаю пас Йохану, тот делает бросок и… мимо!
Середина второго периода. Счет 2:3 не в нашу пользу. Плохо. Очень плохо, потому что я не забил ни одной шайбы. В голове бьется: скаут… скаут… скаут… Я сглатываю.
Клюшки стучат о лед, болельщики скандируют «Воксанд! Воксанд!» – а шайба мне не дается. Развернувшись, все же отбираю ее и веду на половину соперника. Защитник слева блокирует меня, я уклоняюсь, но цепляюсь за его конек и падаю. Черт возьми! Сразу подскакиваю, но меня снова сбивает с ног игрок «Воксанда».
Кровь шумит в голове, злость накатывает огромной волной. Я вскакиваю и бью, ответный удар прилетает немедленно, и после этого я перестаю соображать. Этот чертов восьмой номер не дал мне забить гол, когда на трибунах сидит скаут! Я бью еще раз. По льду катится шлем. Наверное, мой, не могу разобрать. Да мне уже все равно, я хочу лишь выплеснуть свой гнев. Замахиваюсь еще раз, и меня оттаскивают в сторону сильные руки. Мне назначают большой дисциплинарный штраф – двадцать минут – плюс две минуты малого штрафа.
Нет. Нет. Нет.
Я еду в раздевалку, готовый убить всех и каждого, но в первую очередь – себя.
На лед меня выпускают снова только за шесть минут до конца матча. Пытаюсь сделать хоть что-то, но мне нельзя получить еще один штраф, поэтому я катаюсь, как фигуристка, аккуратно объезжая соперников.
Игра заканчивается ничьей. У меня ни одного гола. Тренер молча смотрит на меня, пока я иду в душ. Что еще ему мне сказать? Он и так орал весь прошлый перерыв. Не произнеся ни слова, одеваюсь и ухожу.
Сажусь в машину. Домой ехать не хочется. Смотрю на время и набираю номер.
– Привет, Тим. Как ты?
– О, Роб. Сто лет тебя не слышал. Думал, ты по-русски разучился говорить.
– Очень смешно.
– Как твоя игра?
– Хуже некуда: лажаю, дерусь и не вылезаю со скамейки запасных. Сегодня дали дисциплинарный штраф на двадцать минут. А говорят, что может приехать скаут.
– Черт. Хреново.
– Ага.
Мы помолчали. За это я и люблю своих друзей, Макса и Тимура. Мы знакомы миллион лет – с того самого дня, как родители привели нас в секцию хоккея. Затем мы много лет играли за команду «Викинги», пока не выросли и не решили, что свяжем нашу жизнь с этим видом спорта. Тимур играет за питерскую команду «Нева», а Макс – за московский «Сокол». А еще Макс встречается с моей сестрой, оказывается, что и так бывает. Но это не важно – важно, что с ними просто можно молчать, когда тебе не очень, и это уже помогает. Они для меня как братья, как семья, которой теперь у меня почти не осталось.
– Почему ты перестал контролировать себя? – спросил Тим.
– Не знаю, – я вырулил на дорогу, собираясь бесцельно кружить по городу, разговаривая по телефону: хоть какое-то занятие.
– Давай поразмышляем и разберемся, – предложил Тим.
Он очень спокойный и обстоятельный, всегда хочет помочь. Иногда это становится его проблемой. Миша была влюблена в него много лет. Пока это было просто глупым детским обожанием, это было даже забавно, но когда восемь месяцев назад, прямо перед моей поездкой, она решила, что свернет горы, чтобы добиться его, я сделал все, чтобы разлучить их и заставил Макса мне в этом помочь. Помимо официальной причины, которую я озвучил Максу, что наша дружба будет разрушена, было еще кое-что. Нечто, чего не знал никто, кроме меня и Тима. И однажды мы поклялись об этом никогда не говорить. Я держал свое обещание, я понимал – Миша не для него.
– Что ты делаешь, чтобы настроиться на игру? – спросил Тимур.
– Да не знаю, как обычно, – я пожал плечами, хотя Тим меня не видел. – Стараюсь выбросить все из головы. Правда, последние две игры мысль об этом скауте чертовски нервирует меня.
– Понимаю, такие новости всегда выбивают. Но подготовительная рутина как раз и позволяет забыть все лишнее. Напомни, что ты делаешь перед игрой?
– В смысле?
– Ну, Макс мотает клюшку и смотрит не то на восток, не то на запад. Не помню уже. Я беру свой талисман и перебираю бусины на браслете. Помнишь, это тот браслет, который у меня с детства? А что ты делаешь?
Мне хотелось рассмеяться, потому что все, о чем сказал Тим, показалось мне ужасно глупым. Никогда не делал подобной ерунды и всегда считал, что выше этого. Я открыл было рот, чтобы напомнить Тиму, что мы выросли и во взрослой жизни не работают детские ритуалы. Но потом вспомнил, как отец перед каждой игрой настраивал меня, похлопывал по плечу, говорил, что верит в меня. Иногда, когда матч был на домашней арене, он пробирался в раздевалку, вручал мне клюшку перед выходом на лед и желал удачи.
От этого воспоминания сердце раскололось пополам, и в груди стянуло так, что мне понадобилось усилие, чтобы вдохнуть.
– Ничего, – прохрипел я. – Я ничего не делаю.
– Слушай, – Тим разговаривал со мной медленно, как с ребенком, – это правда помогает. Почитай: многие хоккеисты рассказывают в интервью, что у них есть свои ритуалы. Не хочу сделать тебя суеверным, но рутина помогает, ты и сам знаешь.
– Знаю, – пробурчал я.
От мысли об отце мне стало трудно говорить. Я старался не думать о том, что их с мамой больше нет. Они погибли чуть меньше года назад в автомобильной катастрофе. И сейчас иногда казалось, что они уехали в путешествие и вот-вот вернутся. Не то чтобы я их ждал – мне же не десять лет, – но тотального разрыва тоже не ощущалось. Иногда, особенно по вечерам, мне ужасно их не хватало: хотелось позвонить папе и спросить, что он думает о моей игре, попросить его разобрать каждое мое действие до косточек, похвалить, поругать, все что угодно… Или маме, чтобы она спросила, не сильно ли у меня болит плечо, которым я приложил соперника, и напомнила, чтобы вечером после игры я непременно надел шапку. Я сейчас был бы рад просто возможности перекинуться с ними взглядом, не то что поговорить. Но изменить ничего нельзя. Они умерли, и точка.
Голова загудела до тошноты, мне нужно было срочно переключиться, и я спросил:
– С Максом давно разговаривал?
Тим рассмеялся:
– Я тебя понял: хочешь сменить тему.
– Хорошо, когда друзья знают тебя как себя, – в груди чуть отпустило.
– Недавно говорил. Ты видел его статистику? Он сумасшедший. Я уже боюсь его таблицу открывать: есть ощущение, что у меня разовьется комплекс неполноценности.
– Вот точно. Давай и Макса в покое оставим с его голами. Невольно о своих начинаешь думать.
– Расскажи тогда про Швецию, – попросил Тимур.
– Прикинь, Мира здесь, – зачем-то сказал я.
Мы поболтали еще немного, я понял, что отвлекся, и напряжение немного ослабло. Но спокойно я все же себя не чувствовал. Словно мне нужно было что-то обдумать, что-то важное и неприятное, но я делал все, чтобы не пустить эту мысль в сознание.
Добравшись домой, я плюхнулся на диван и стал скролить ленту соцсети, бросив куртку прямо на пол. Наверное, я превращаюсь в зависимого от лайков и восторженных комментариев, потому что их просмотр стал моей ежедневной привычкой.
Хейтерские комментарии тоже попадаются, но их мало. В основном это мужчины, которые обсуждают мою игру. Я не реагирую на диванных аналитиков, мне и без них самокопания хватает. А вот девушкам нравятся горячие фото. Постоянных фанаток, всегда оставляющих несколько слов под каждой фоткой, я уже знаю, иногда отвечаю. Им приятно, мне несложно.
Прокручивая ленту, я вдруг заметил под той самой фотографией, которую вчера показывал девчонкам, новый комментарий на английском: «Не могу понять, с каким богом тебя сравнить. С Тором? От тебя исходит энергия и решительность. Или с Фрейром? Он повелитель гармонии и сексуальной привлекательности».
Ого. Все проблемы мгновенно улетучились. Такого мне еще не писали. Я щелкнул на фото девушки. Она была абсолютно, стопроцентно в моем вкусе: длинные белокурые волосы, фантастическая фигура и привлекательные формы. Лицо мне показалось смутно знакомым, возникло ощущение, что я ее где-то видел, но сколько я ни вглядывался, не мог вспомнить. Наверное, просто показалось. К тому же рядом с ее именем – Линнея Свенсон – стояла иконка синего с желтым крестом флага Швеции. Кажется, у меня появилась первая шведская фанатка, и она была потрясающей. Я просмотрел остальные фотографии в ее профиле, их было немного. Почти на всех она или не в фокусе, или сфотографирована издалека. Вот она на рафтинге, вот смеется в баре с друзьями, вот она на хоккее, а на ее шее шарф «Стокгольмских рысей». Я улыбнулся и написал ей в личку, тоже на английском. В принципе, это единственный иностранный, который я знаю. Сейчас думаю, что не зря столько в детстве занимался с репетиторами, а то не общаться бы мне здесь комфортно с тренером, товарищами и фанатками: «Думаю, нам нужно встретиться, чтобы ты сама выбрала, с каким богом меня можно сравнить». Линнея не отвечала, было видно, что она не в сети, поэтому я отложил телефон в сторону, но приятное чувство предвкушения уже разлилось внутри.
Не знаю, сколько я просидел, прежде чем нашел в себе силы пошарить в холодильнике. Со вчерашнего дня там осталась только недоеденная картошка фри. Она была ужасной на вкус, но я все равно ее проглотил, открыл банку колы и нашел печенье на полке. Завтра нужно заехать за продуктами и нормально забить холодильник. Чтобы отвлечься от отвратительного вкуса еды, я уставился в окно, разглядывая темные силуэты домов с остроконечными крышами, уходящими в черное небо. Фонари освещали улицу, асфальт блестел от влажной мороси. С голых веток вспорхнула птица, и я вдруг понял, что за мысль билась в уголке моего сознания во время разговора с Тимуром.
О нет, только не это.
Но чем дольше я размышлял, тем понятней становилось, что другого варианта у меня нет. Мне было гадко, мерзко и противно, но тем не менее я вытер руки и снова взял телефон.
Роберт:
Я согласен играть роль твоего парня, но у меня тоже есть условие. Во сколько у тебя перерыв завтра в университете? Заеду, чтобы обсудить.
На экране телефона две галки из светло-зеленых стали темно-зелеными, а на верхней части экрана появились точки, означающие, что ответ вот-вот будет напечатан. Но точки то пропадали, то появлялись снова, потом все заново. Я представил Миру, которая от злости стирает снова и снова свой ответ, и почему-то меня это рассмешило. Наконец телефон мигнул.
Мира:
У главного входа в 12:30.