Я уже высказал мысль, что к этой стадии мой отец знал о Всадниках и Кольце куда больше, чем Бинго, — и больше, чем позволил поведать Гилдору; и свидетельство тому находится в рукописном черновике, упомянутом на с. 48. Он начинается, во всяком случае, как черновик части разговора между Бинго и Гилдором, но беседа здесь переходит к темам, которые мой отец исключил из машинописной версии (с. 62–65). Гилдор тут ещё не назван по имени; и, по-видимому, именно в этом тексте он и проступил как отдельное лицо: сперва разговор идёт между Бинго и нерасчленённым множественным «они».

Отрывок начинается с как будто бессвязной фразы: «Поскольку он не рассказал спутникам, что́ обнаружил, думаю, и я вам не расскажу». (Не отсылает ли это к тому, что Бинго узнал от Эльфов?) Затем следует:

— Конечно, — сказали они, — мы знаем, что ты в поисках Приключения, но часто бывает так, что, когда думаешь, будто оно впереди, оно нежданно настигает сзади. Почему ты избрал для отправления именно этот час?

— Что ж, час этот, знаете ли, был, в сущности, неизбежен, — сказал Бинго. — Я подошёл к концу своего богатства. А странствуя, я подумал, что мог бы сыскать ещё, как старый Бильбо, и уж по меньшей мере смогу легче прожить без всякого. Подумал ещё, что мне это пойдёт на пользу. Я становился рыхловат и жирноват.

— Да, — рассмеялись они, — с виду ты точь-в-точь обычный хоббит.

— Но хотя я кое-что умею — столярничать, садовничать, — мне почему-то не хотелось мастерить чужие стулья или растить чужие овощи ради куска хлеба. Видно, и мне передалась капелька драконьего проклятия. Я золото-ленив.

— Так Гэндальф тебе ничего не сказал? Ты ведь не бежал на самом деле.

— О чём ты? От чего?

— Да об этом чёрном всаднике, — сказали они.

— Я их совсем не понимаю.

— Так Гэндальф тебе ничего не сказал?

— Про них — нет. Он, конечно, давным-давно предостерегал Бильбо насчёт Кольца.[1] „Не пользуйся им слишком часто! — говаривал он. — И только для пристойных целей. То есть не пользуйся им иначе как ради шутки или чтобы спастись от опасности и докуки, — не пользуйся во вред, или чтобы выведать чужие тайны, и уж конечно не для воровства или чего похуже. Ибо оно может взять над тобой верх“. Я не понимал.

Я редко видел Гэндальфа после ухода Бильбо. Но около года назад он пришёл однажды ночью, и я рассказал ему о замысле, который начинал складывать, — покинуть Бэг-Энд. „А как же Кольцо? — спросил он. — Осторожен ли ты? Будь осторожен непременно: иначе оно тебя одолеет“. По правде, я почти никогда им и не пользовался — и не пользовался снова после того разговора вплоть до своего дня рождения.

— А кто-нибудь ещё о нём знает?

— Не могу сказать, но думаю, что нет. Бильбо держал это в строгой тайне. Он всегда говорил мне, что я единственный, кто о нём знает (в Шире).[2] Я никому больше не рассказывал, кроме Одо и Фродо — моих лучших друзей. Я старался быть для них тем же, чем был для меня Бильбо. Но даже им я не говорил о Кольце, пока несколько месяцев назад они не согласились идти со мной в это Путешествие. Они никому не скажут — хотя меж собой мы часто о нём толкуем. — Ну, что вы обо всём этом думаете? Вижу, вас распирает от тайн, но ни одной мне не угадать.

— Что ж, — сказал Эльф. — Я об этом знаю немного. Тебе надо как можно скорее найти Гэндальфа — думаю, идти следует в Ривенделл. Но я полагаю, что Владыка Кольца[3] тебя ищет.

— Это хорошо или плохо?

— Плохо, но насколько плохо — сказать не могу. Достаточно плохо, если он хочет лишь вернуть кольцо (что вряд ли); хуже, если он хочет платы; и совсем уж скверно, если он хочет заодно и тебя (что весьма вероятно). Мы полагаем, что спустя многие годы он наконец-то прознал, что кольцо было у Бильбо. Отсюда и расспросы о Бэггинсе.[4] Но почему-то поиски Бэггинса не удались, а потом, должно быть, что-то открылось о тебе. Но по странной удаче ты, верно, задал своё угощение и исчез как раз тогда, когда они дознались, где ты живёшь. Ты сбил их со следа, но теперь они идут по нему горячо.

— Кто они?

— Слуги Владыки Кольца — [?те], кто прошёл сквозь Кольцо.

На этом лист кончается, и следующий лист не связан напрямую с предыдущим, но среди отцовских бумаг они лежали вместе, и на обоих он (позднее) надписал «О Кольцепризраках». Второй пассаж — тоже часть разговора, но нет указания, кто говорящий (кто бы то ни был, он явно обращается к Бинго). Написан он был с огромной скоростью, и разобрать его крайне трудно.

Да, если Кольцо одолеет тебя, ты сам становишься навеки невидим — и это жуткое, холодное чувство. Всё делается очень смутным, как серые призрачные картины на чёрном фоне, в котором ты живёшь, но обонять ты можешь яснее, чем слышать или видеть.[5] Однако у тебя нет силы, как у Кольца, делать невидимым что-то ещё: ты — кольцепризрак. Одежду носить ты можешь. [> ты просто кольцепризрак, и одежда твоя видима, если только Владыка не одолжит тебе кольца.] Но ты под властью Владыки Колец.[6]

Полагаю, что один (или несколько) из этих Кольцепризраков был послан добыть кольцо у хоббитов.

В самой глубокой древности Владыка Колец наделал множество этих Колец и разослал их по миру, чтобы уловлять народы. Он рассылал их всякому люду — у Эльфов их было много, и ныне в мире немало эльфов-призраков, но Владыка Колец не может ими править; гоблинам досталось много, и невидимые гоблины весьма злы и всецело под Владыкой; у гномов, не верю, чтоб были; иные говорят, на них кольца не действуют: слишком они твёрды. Людям досталось мало, но их одолевали быстрее всего и …… Люди-призраки тоже слуги Владыки. Доставались кольца и иным созданиям. Помнишь ли рассказ Бильбо о Голлуме?[7] Мы не знаем, откуда взялся Голлум, — уж точно не эльф и не гоблин; вероятно, и не гном; мы скорее склонны думать, что он и впрямь из древнего рода хоббитов. Ибо кольцо для него и для тебя действует, кажется, совершенно одинаково. Давным-давно [?он принадлежал] …. к мудрому, ловкорукому и тихоногому маленькому семейству. Но он скрылся под землю, и, хотя кольцом он пользовался часто, Владыка, очевидно, потерял его след. Покуда Бильбо снова не вынес его на свет.

Конечно, и сам Голлум мог прослышать вести — после битвы все горы были полны ими — и попытаться вернуть кольцо или донести Владыке.

На этом рукопись обрывается. Здесь — первый проблеск ранней истории Голлума; намёк на то, как зародилась охота за Кольцом; и первый набросок мысли о том, что Тёмный Владыка раздал Кольца народам Средиземья. Кольца дарили невидимость, и (по меньшей мере подразумевается) эта невидимость была связана с участью (или хотя бы с опасностью) для носителей Колец: они становятся «призраками», а в случае гоблинов и людей — слугами Тёмного Владыки.

И вот на некой весьма ранней стадии мой отец написал главу, без номера и заглавия, в которой использовал только что приведённый пассаж, и это первый черновик (части) того, что в конце концов стало главой 2, «Тень прошлого». Как я уже отметил, во втором из этих двух пассажей, помеченных «О Кольцепризраках», неясно, кто говорит. Это может быть Гилдор, или Гэндальф, или (что, пожалуй, вероятнее всего) ни тот ни другой, а некто неопределённый, но в любом случае, думаю, мой отец, работая над черновым текстом второй главы, решил, что не станет заставлять Гилдора обсуждать эти материи с Бинго (как тот, несомненно, делает в первом из этих «кольцепризрачных» пассажей, с. 74), а прибережёт их для наставлений Гэндальфа, — и что это и было отправной точкой главы, которую я теперь привожу и в которой, как я сказал, он использовал второй «кольцепризрачный» пассаж. Сразу ли он написал этот текст, прежде чем перейти к третьей главе (IV в этой книге), сказать, кажется, невозможно, но то, что упомянут Мармадюк, показывает, что он предшествовал главе «В доме Тома Бомбадила», где впервые появляются «Мериадок» и «Мерри». Это, во всяком случае, удобное место, чтобы его поместить.

Впоследствии мой отец называл его «предисловием» (см. с. 224), и ясно, что он был написан как возможное новое начало книги, в котором Гэндальф в Бэг-Энде, незадолго до Угощения, рассказывает Бинго кое-что об истории и природе его Кольца, о грозящей ему опасности и о необходимости покинуть дом. Сочинён он был очень быстро и читается с трудом. Я ввёл пунктуацию там, где нужно, и кое-где молча вставил необходимые связующие слова. Есть много карандашных изменений и добавлений, которые здесь оставлены без внимания, ибо они предвосхищают позднейшую версию главы, но изменения, относящиеся ко времени сочинения, приняты в текст. Заглавия нет.

Однажды, давным-давно, двое сидели и беседовали в небольшой комнате. Один был кудесник, другой — хоббит, а комната была гостиной уютной и хорошо обставленной хоббитской норы, известной как Бэг-Энд, Андерхилл, на окраине Хоббитона, посреди Шира. Кудесник был, разумеется, Гэндальф, и выглядел он почти таким же, как всегда, хотя девяносто с лишним лет[8] минуло с тех пор, как он в последний раз входил в историю, которую ныне помнят. Хоббит был Бинго Болджер-Бэггинс, племянник (а на деле троюродный брат) старого Бильбо Бэггинса и его приёмный наследник. Бильбо тихо исчез много лет назад, но в Хоббитоне его не забыли.

Бинго, конечно, постоянно думал о нём, и когда Гэндальф навещал его, разговор обычно возвращался к Бильбо. Гэндальф давненько не бывал в Хоббитоне: с тех пор как Бильбо исчез, его посещения сделались реже и тайнее. Народ Хоббитона на деле не видел его — во всяком случае, не примечал — много лет: он тихо подходил к двери Бэг-Энда в сумерках и входил без стука, и лишь Бинго (да один-два ближайших друга) знали, что он был в Шире. В этот вечер он проскользнул, как обычно, и Бинго был более обыкновенного рад его видеть. Ибо он был встревожен и хотел объяснений и совета.[9] Они теперь говорили о Бильбо, о его исчезновении и в особенности о Кольце (которое тот оставил Бинго) — и о неких странных знамениях и предвестиях беды, назревающей после долгого времени мира и покоя.[10]

— Всё это очень странно — и крайне тревожно, а по правде и страшно, — сказал Бинго.

Гэндальф сидел в высоком кресле и курил, а Бинго подле его ног примостился на табурете, грея руки у небольшого костерка, словно ему было зябко, хотя на деле вечер для этой поры года был довольно тёплый [надписано сверху: в конце августа].[11] Гэндальф хмыкнул — звук мог означать «вполне согласен, но тут ничего не поделаешь» или же «что за глупость ты сказал». Настало долгое молчание.

— Давно ли ты всё это знаешь? — спросил наконец Бинго. — И говорил ли ты когда-нибудь об этом с Бильбо?

— Многое я угадал сразу, — ответил Гэндальф медленно, словно роясь в памяти. Уже и ему дни путешествия, Дракона и Битвы Пяти Воинств начинали казаться далёкими — в почти легендарном прошлом. Быть может, даже он наконец начинал чуть-чуть ощущать свой возраст; да и в любом случае немало тёмных и диковинных приключений выпало ему с тех пор. — Многое я угадал, — сказал он, — но вскоре узнал больше, ибо побывал, как Бильбо, может, тебе и говорил, в земле Некроманта.[12] — На миг голос его сошёл до шёпота. — Но я знал, что с Бильбо всё ладно, — продолжал он. — Бильбо был в безопасности, ибо та сила была над ним невластна — так я думал, и был отчасти прав (хоть и не вполне). Я, конечно, приглядывал за ним и за ним — за кольцом, — но, быть может, недостаточно тщательно.

— Уверен, ты старался как мог, — сказал Бинго, желая его утешить. — О дражайший и лучший друг нашего дома, да не оскудеет вовек твоя борода! Но, должно быть, это был немалый удар — когда Бильбо исчез.

— Вовсе нет, — сказал Гэндальф, вдруг возвращаясь к обычному своему тону. Он выпустил большую струю дыма с негодующим «пфф», и она свилась вокруг его головы, как облако на вершине горы. — Это меня не тревожило. С Бильбо всё в порядке. Это ты и все эти прочие милые, глупенькие, очаровательные, безмозглые, беспомощные хоббиты — вот кто меня заботит! Это был бы смертельный удар, если бы тёмная сила одолела Шир, и все эти весёлые, жадные, бестолковые Болджеры, Бэггинсы, Брендибаки, Хорнблауэры, Праудфуты и кто там ещё обратились в Призраков.

Бинго содрогнулся.

— Но с чего бы нам? — спросил он. — И зачем Владыке такие слуги, и какое всё это имеет отношение ко мне и к Кольцу?

— Это единственное оставшееся Кольцо, — сказал Гэндальф. — И хоббиты — единственный народ, из которого Владыка ещё никого не подчинил.

— В[13] древние дни тёмный владыка наделал множество Колец и раздавал их щедро, чтобы они разошлись по свету и уловляли народ. У эльфов их было много, и ныне в мире немало эльфов-призраков; у гоблинов было сколько-то, и призраки их весьма злы и всецело под властью Владыки. У гномов, говорят, было семь, но ничто не могло сделать их невидимыми. В них кольца лишь раздували пламя жадности, и в основании каждой из семи сокровищниц древних Гномов лежало золотое кольцо. Так Властелин и правил ими. Но сокровищницы эти разрушены, и драконы их пожрали, и кольца расплавлены — так, по крайней мере, иные говорят.[14] У людей было три кольца, а другие они находили в тайных местах, брошенные эльфами-призраками: люди-призраки — слуги Владыки, и они принесли ему все свои кольца обратно; пока наконец он не собрал в свои руки всё, что не было уничтожено огнём, — всё, кроме одного.

— Оно упало с руки эльфа, когда тот переплывал реку, и оно предало его, ибо он бежал от погони в древних войнах, и сделался видим врагам, и гоблины убили его.[15] Но рыба схватила кольцо и преисполнилась безумия, и поплыла вверх по течению, перепрыгивая через камни и водопады, пока не выбросилась на берег, не выплюнула кольцо и не издохла.

— Давным-давно жило у берега того потока мудрое, ловкорукое и тихоногое маленькое семейство.[16] Думаю, они были хоббитского рода или сродни праотцам праотцев хоббитов. Самого любопытного и пытливого в том семействе звали Дигол. Его занимали корни и начала; он нырял в глубокие омуты, рылся под деревьями и растениями, прокапывался в зелёные курганы и перестал глядеть вверх — на цветы, вершины холмов и птиц в вышине: голова и глаза его были опущены долу. Кольцо он нашёл в речном иле под корнями тернового куста; и надел его; и когда вернулся домой, никто из семейства не видел его, пока он носил кольцо. Он был рад своей находке и скрыл её, и пользовался кольцом, чтобы выведывать тайны, и обращал своё знание во зло, и сделался остроглазым и чутким ко всему недоброму. Неудивительно, что он стал весьма нелюбим и что вся родня сторонилась его (когда он был видим). Они пинали его, а он кусал их за ноги. Он начал бормотать себе под нос и булькать горлом. Потому его и прозвали Голлумом, и прокляли, и велели убираться подальше. Он скитался в одиночестве вверх по течению и ловил рыбу пальцами в глубоких омутах и ел её сырой. Однажды было очень жарко, и, склонившись над омутом, он почувствовал жжение на затылке, а слепящий свет от воды резал ему глаза. Он подивился, ибо почти забыл о солнце; и в последний раз поднял взгляд и погрозил ему кулаком, но, опуская глаза, увидел далеко впереди вершины Мглистых гор. И он подумал вдруг: „Под теми горами было бы прохладно и тенисто. Солнцу меня там нипочём не сыскать. А корни тех пиков — вот уж корни так корни; там, верно, погребены великие тайны, не открытые с начала времён“. И он двинулся ночью к горам, и нашёл нору, из которой вытекал ручей; и ввинтился внутрь, как червь, в самое сердце холмов, и исчез из всякого ведома. И кольцо ушло во тьму вместе с ним, и даже Властелин потерял его. Но всякий раз, как он пересчитывал свои кольца, помимо семи колец, которыми владели и которые утратили Гномы, недоставало ещё одного.

— Голлум! — сказал Бинго. — Ты о том самом Голлуме, которого встретил Бильбо? Так вот его история? Как ужасно и печально. Мне противно думать, что он был связан с хоббитами, пусть и столь отдалённо.

— Но это же ясно следовало из собственного рассказа Бильбо, — сказал Гэндальф. — Только это и объясняет события — или отчасти объясняет. На задворках ума и памяти у обоих было очень много схожего — они понимали друг друга, право (если вдуматься), лучше, чем хоббиты когда-либо понимали гномов, эльфов или гоблинов.

— И всё же Голлум, должно быть, был — или есть — много старше старейшего хоббита, что когда-либо жил в поле или норе, — сказал Бинго.

— Это всё Кольцо, — сказал Гэндальф. — Конечно, долгая жизнь, что даёт Кольцо, — жизнь незавидная: скорее растянутая, нежели продолжающийся рост, — этакое истончение и истончение. Страшно изнурительно, Бинго, а в конце концов и мучительно. Даже Голлум под конец стал это чувствовать — чувствовать, что не в силах больше терпеть, и смутно понимать причину муки. Он даже вознамерился от него избавиться. Но был слишком полон злобы. Если хочешь знать, я думаю, он начал было строить план, на исполнение которого у него уже не хватило духу. Открывать было больше нечего; не оставалось ничего, кроме тьмы, нечего делать, кроме как холодно есть и горестно вспоминать. Ему хотелось ускользнуть, оставить горы и вдохнуть вольный воздух, даже если это убьёт его, — как он, верно, и думал. Но это означало бы оставить Кольцо. А это нелегко. Чем дольше оно у тебя, тем труднее. Голлуму было особенно тяжело, ведь Кольцо было у него целые века, и оно язвило его, и он ненавидел его, и хотел, когда уже невмоготу станет держать его, передать другому, кому оно стало бы бременем, — [?привязав] себя как благословение и обернувшись проклятием.[17] Это, по правде, лучший способ избавиться от его власти.

— Так почему бы не отдать его гоблинам? — спросил Бинго.

— Не думаю, чтобы Голлум счёл это достаточно забавным, — сказал Гэндальф. — Гоблины и так уже столь мерзки и жалки, что тратить на них злобу было пустым делом. К тому же трудно было бы ускользнуть от охотников, если в придачу окажется ещё и невидимый гоблин. Но, полагаю, в конце концов он мог бы подбросить его им на пути (если бы набрался духу хоть что-то сделать); кабы не нежданное появление Бильбо. Помнишь, как он удивился. Но едва начались загадки, в уме его сложился план — или сложился наполовину. Смею думать, его старые дурные привычки взяли бы верх над решимостью, и он съел бы Бильбо, окажись это легко. Но был меч, помнишь. В душе, мнится мне, он никогда всерьёз и не надеялся улучить случай съесть Бильбо.

— Но он же так и не дал Бильбо кольца, — сказал Бинго. — Оно у Бильбо уже было!

— Знаю, — сказал Гэндальф. — Потому я и сказал, что родословная Голлума объясняет события лишь отчасти. За всем этим стояло, конечно, нечто куда более таинственное — нечто совершенно вне власти самого Владыки Колец, присущее лишь Бильбо и его великому Приключению. Над этими кольцами тяготел странный рок, и особенно над [?этим] одним. Они время от времени терялись и всплывали в странных местах. Это уже однажды коварно ускользнуло от своего хозяина. Ускользнуло и от Голлума. Вот почему я так долго позволял Бильбо хранить кольцо.[18] Но сейчас я пытаюсь объяснить Голлума.

— Понимаю, — сказал Бинго с сомнением. — Но знаешь ли ты, что было после?

— Не очень ясно, — сказал Гэндальф. — Кое-что я слышал, а большее могу угадать. Думаю, наверняка Голлум под конец узнал, что Бильбо как-то заполучил Кольцо. Возможно, он скоро об этом догадался. Но в любом случае весть о позднейших событиях разошлась по всему Глухоманью и далеко за его пределы — на Восток, Запад, Юг и Север. Горы полнились шёпотами и слухами; и этого Голлуму хватило бы для размышлений.[19] Так или иначе, говорят, что Голлум покинул горы — ибо гоблинов там стало очень мало, а глубинные места — темнее и пустыннее прежнего, и власть кольца его оставила. Он, верно, чувствовал себя старым, очень старым, но менее робким. Однако не думаю, чтобы он стал менее злобен. О том, что сталось с ним потом, вестей нет. Конечно, весьма вероятно, что ветер и сама тень солнечного света довольно скоро его прикончили. Но возможно, что и нет. Он был хитёр. Он мог укрываться от дневного и лунного света, пока медленно не привыкнет. У меня, по правде, есть ужасное подозрение, что он мало-помалу, крадучись, пробрался к тёмной башне, к Некроманту, Владыке Колец. Думаю, Голлум весьма вероятно и есть начало нашей нынешней беды; и что через него Владыка прознал, где искать это последнее, самое драгоценное и самое могучее из своих Колец.

— Какая жалость, что Бильбо не заколол эту мерзкую тварь, когда прощался, — сказал Бинго…

— Какой вздор ты порой несёшь, Бинго, — сказал Гэндальф. — Жалость! Это жалость его удержала. И он не мог бы этого сделать, не совершив дурного. Это было против правил. Сделай он так — у него не было бы кольца, кольцо завладело бы им тотчас. Он мог бы на месте стать призраком.

— Конечно, конечно, — сказал Бинго. — Что за вещи говорить о Бильбо. Милый старый Бильбо! Но зачем он хранил эту штуку — или зачем ты ему позволял? Разве ты его не предостерегал?

— Предостерегал, — сказал Гэндальф. — Но даже над Бильбо оно имело некоторую власть. Чувство… Ему нравилось хранить его как памятку. Скажем честно — он продолжал гордиться своим Великим Приключением, и взглянуть порой на кольцо грело ему память и заставляло чувствовать себя самую малость героем. Но он, так или иначе, едва ли мог совладать с собой: если поразмыслить, избавиться от Кольца, раз уж оно у тебя, на деле вовсе не так просто.

— Почему? — спросил Бинго, поразмыслив. — Его можно отдать, выбросить или уничтожить.

— Да, — сказал Гэндальф, — или его можно отдать в руки Властелину. То есть если ты желаешь служить ему, и пасть в его власть, и весьма умножить его могущество.

— Но никто не пожелал бы такого, — сказал Бинго в ужасе.

— Никто из тех, кого ты способен вообразить, быть может, — ответил Гэндальф. — И уж точно не Бильбо. Вот что было ему трудно. Он не смел выбросить его, чтобы оно не попало в злые руки, не было употреблено во зло и не нашло путь обратно к Властелину, причинив много бед. По той же причине он не отдал бы его дурным людям, а добрым — или тем, кого знал и кому доверял, — не отдал бы, потому что не желал обременять их им раньше, чем будет вынужден. И уничтожить его он не мог.

— Почему?

— А как бы ты его уничтожил? Ты пробовал когда-нибудь?

— Нет, но, полагаю, его можно расплющить, или расплавить, или то и другое.

— Попробуй, — сказал Гэндальф, — и узнаешь то, что Бильбо узнал давным-давно.

Бинго вынул Кольцо из внутреннего кармана и поглядел на него. Оно было гладкое и простое, без узора, герба или руны, но было оно золотое, и, пока он глядел, Бинго почудилось, что цвет его густ и прекрасен, а округлость совершенна. Оно было дивно хорошо и всецело драгоценно. Он было подумал бросить его в жаркие угли костра. И обнаружил, что не может сделать этого без борьбы. Он взвесил Кольцо в руке, а затем усилием воли сделал движение, будто бросая его в огонь, но обнаружил, что сунул его обратно в карман.

Гэндальф рассмеялся.

— Видишь? Ты всегда смотрел на него как на великое сокровище и наследие от Бильбо. Теперь тебе не так-то легко от него избавиться. Хотя, по правде, даже если бы ты отнёс его на наковальню и собрал бы довольно воли, чтобы ударить тяжёлым молотом, ты не оставил бы на нём и вмятины. Твой костерок, понятно, даже если ты всю ночь будешь раздувать его мехами, едва ли расплавит хоть сколько-то золота. Но и старый Адам Хорнблауэр, кузнец, что дальше по дороге, не расплавил бы его в своём горне. Говорят, расплавить их может лишь драконий огонь, — но не легенда ли это, и остались ли ныне драконы, в которых древний огонь достаточно жарок? Сдаётся мне, тебе пришлось бы сыскать одну из Расселин Земли в глубинах Огненной Горы и обронить его в Тайный Огонь, если бы ты и вправду захотел его уничтожить.[20]

— После всех твоих речей, — сказал Бинго, полусерьёзно и полу в притворной досаде, — мне и впрямь хочется его уничтожить. Не возьму в толк, как Бильбо столько лет с ним мирился, если знал так много, — а ведь он порой им пользовался и подшучивал над ним при мне.

— Единственное, что стоит делать с такими опасными сокровищами, какими одаряет тебя Приключение, — это относиться к ним легко, — сказал Гэндальф. — Бильбо после возвращения ни разу не пользовался кольцом всерьёз. Он знал, что дело это слишком серьёзное. И думаю, он хорошо тебя выучил — после того как избрал тебя наследником из всех хоббитов своей родни.

Снова настало долгое молчание; Гэндальф попыхивал трубкой с видимым довольством, хотя из-под век его глаза пристально следили за Бинго. Бинго глядел на красные угли, что начинали тлеть, когда свет угасал и комната медленно темнела. Он думал о баснословных Расселинах Земли и об ужасе Огненной Горы.

— Ну? — сказал наконец Гэндальф. — О чём ты думаешь? Строишь ли какие планы, осеняют ли тебя мысли?

— Нет, — сказал Бинго, приходя в себя и с удивлением обнаруживая, что сидит в темноте. — Или, пожалуй, да! Насколько я могу судить, мне придётся покинуть Хоббитон, покинуть Шир, оставить всё, и уйти, и увести опасность за собой. Я должен как-то спасти Шир, хотя бывали времена, когда я считал его слишком глупым и пресным и воображал, что большой взрыв или нашествие драконов пошли бы ему на пользу! Но теперь я так не чувствую. Я чувствую, что, покуда Шир лежит позади, в безопасности и уюте, скитания и приключения будут мне сносны. Буду знать, что где-то есть опора, даже если самому мне больше никогда на неё не встать. Но, полагаю, идти мне придётся одному. Я чувствую себя, знаешь ли, совсем крохотным, и совершенно вырванным с корнем, и, ну, напуганным, надо думать. Помоги мне, Гэндальф, лучший из друзей.

— Выше нос, Бинго, мой мальчик, — сказал Гэндальф, бросая в огонь два небольших поленца и раздувая его ртом. Дерево тотчас вспыхнуло и наполнило комнату пляшущим светом. — Нет, не думаю, что тебе нужно или должно идти одному. Почему бы не попросить троих лучших друзей, не упросить их, не приказать им (если придётся) — я о тех троих, единственных троих, кому ты (быть может, неосторожно, но, быть может, и с мудрым выбором) рассказал о своём тайном Кольце: Одо, Фродо и Мармадюке [надписано сверху: Мериадоке]. Но идти надо быстро — и обрати это в шутку, Бинго, в шутку, в огромную шутку, в звонкую потеху. Не будь мрачен и серьёзен. Шутки и впрямь по твоей части. Вот что́ нравилось в тебе Бильбо (среди прочего), коли хочешь знать.

— И куда мы пойдём, и по чему будем держать путь, и в чём будет наш поиск? — спросил Бинго без тени улыбки или проблеска шутки. — Когда огромная шутка кончится — что тогда?

— Покуда не имею понятия, — сказал Гэндальф вполне серьёзно, к великому удивлению и смятению Бинго. — Но это будет полная противоположность приключению Бильбо — для начала, во всяком случае. Ты пустишься в путь без всякого известного места назначения; и насколько у тебя вообще будет цель, она будет не в том, чтобы добыть новое сокровище, а в том, чтобы избавиться от сокровища, которое принадлежит (можно сказать) неизбежно тебе. Но и тронуться нельзя, не пойдя на Восток, Запад, Юг или Север; и какую сторону нам избрать? К опасности — и всё же не слишком опрометчиво и не слишком прямо к ней. Иди на Восток. Да, да, вот оно. Держи путь сперва в Ривенделл, а там посмотрим. Да, тогда и посмотрим. Право, я уже начинаю видеть!

Вдруг Гэндальф принялся посмеиваться. Он потёр свои длинные узловатые руки и хрустнул суставами пальцев. Он подался к Бинго.

— Я придумал шутку, — сказал он. — Так, грубый набросок — а ты пустишь в ход свой потешный ум.

И борода его заходила взад-вперёд, пока он долго шептал что-то Бинго на ухо. Костёр снова прогорел — но вдруг в темноте раздался нежданный звук. Бинго покатывался со смеху.

Видно, что часть «голлумовского» пласта «Тени прошлого» (глава 2 в FR) была достигнута сразу и в значительной мере — пусть даже Дигол (позднее Деагол) здесь сам Голлум, а не его друг, которого тот убил; пусть Гэндальф никогда его не видел (и потому никак не объясняется, откуда он знает его историю, которая по самой природе своей могла быть почерпнута лишь из собственных слов Голлума); и пусть лишь предположительно сказано, что он в конце концов ушёл к Тёмному Владыке.

Важно понять, что, когда мой отец это писал, он работал в рамках истории, как она была впервые рассказана в «Хоббите». Как «Хоббит» появился впервые и как было вплоть до 1951 года, история гласила, что Голлум, повстречав Бильбо на краю подземного озера, предложил игру в загадки на таких условиях: «Если прелесть спросит, а оно не ответит, мы его съедим, моя прелессть. Если оно спросит нас, а мы не ответим, мы дадим ему подарочек, голлум!» Когда Бильбо выиграл состязание, Голлум сдержал обещание и поплыл в своей лодочке обратно на островок посреди озера за своим сокровищем — кольцом, которое должно было стать его подарком Бильбо. Найти его он не смог, ибо Бильбо держал кольцо в кармане, и, вернувшись к Бильбо, без конца просил прощения: «Он всё повторял: „Мы ссожалеем; мы не хотели сжульничать, мы хотели отдать ему наш единственный подарочек, если оно выиграет состязание“». — «„Неважно! — сказал он [Бильбо]. — Кольцо было бы теперь моим, если бы ты его нашёл; так что ты всё равно бы его лишился. И я отпущу тебя на одном условии“. — „Да, на каком? Чего оно от нас хочет, моя прелесть?“ — „Помоги мне выбраться отсюда“, — сказал Бильбо». И Голлум помог; и Бильбо «простился с гадким, жалким созданием». На пути вверх по туннелям Бильбо надел кольцо, и Голлум тотчас потерял его из виду, так что Бильбо убедился: кольцо таково, как ему и говорил Голлум, — оно делает невидимым.

Вот почему в нынешнем тексте Гэндальф говорит: «Я уверен, что в конце концов Голлум узнал, что кольцо досталось Бильбо», и вот почему мой отец заставил Гэндальфа развить мысль о том, что Голлум и впрямь готов был отдать кольцо: «ему хотелось… передать его кому-то другому… Думаю, он в конце концов мог бы подбросить его [гоблинам] на пути… если бы не нежданное появление Бильбо… едва начались загадки, в уме его сложился замысел». Всё это тщательно продумано в соотнесении с текстом «Хоббита», каким он тогда был, чтобы снять грозную трудность: если Кольцо такого свойства, каким мой отец его теперь замыслил, как мог Голлум всерьёз намереваться отдать его незнакомцу, выигравшему состязание в загадках? — а первоначальный текст «Хоббита» не оставлял сомнений, что таково и было его настоящее намерение. Но любопытно заметить, что замечания Гэндальфа о родстве умов Голлума и Бильбо, которые сохранились в FR (с. 63–64), изначально возникли именно в этом контексте — чтобы объяснить, отчего Голлум готов был расстаться со своим сокровищем.

Обращаясь к тому, что рассказано о Кольцах в этом тексте: первоначальная мысль (с. 75) о том, что у Эльфов было много Колец и что в мире было много «эльфов-призраков», ещё налицо, но оборота «Владыка Колец не может ими править» уже нет. Гномы же, о которых сперва было сказано, что у них вовсе не было Колец, теперь имеют семь, каждое — основание одного из «семи кладов Гномов»; входит и их особый отклик на растлевающую силу Колец (хотя это уже предвосхищено в первом грубом черновике на эту тему: «иные говорят, на них кольца не действуют: слишком они твёрды»). У Людей, о которых сперва сказано, что Колец у них было «мало», теперь их три — но «иные они находили в тайных местах, брошенные эльфами-призраками» (тем самым допуская больше трёх Чёрных Всадников). Однако главного замысла — Правящего Кольца — ещё нет, хотя оно, так сказать, уже ждало за кулисами: ведь сказано, что Кольцо Голлума было не только единственным, что не вернулось к Тёмному Владыке (помимо утраченных Гномами), — оно было «самым драгоценным и могучим из его Колец» (с. 81). Но в чём состояла его особая мощь, нам не сказано; не узнаём мы здесь и большего о связи между невидимостью, даруемой Кольцами, мучительным долголетием (которое теперь появляется впервые) и угасанием их носителей до «призраков».

Сильно подчёркнут и тот стержень нравственной воли, что потребен обладателю Кольца, дабы противиться его силе. Это видно в совете Гэндальфа Бильбо в первоначальном черновике (с. 74): «не пользуйся им во вред, или чтобы выведать чужие тайны, и уж конечно не для воровства или чего похуже. Ибо оно может взять над тобой верх», и ещё прямее — в его упрёке Бинго, который сказал, что жаль, что Бильбо не убил Голлума: «Он не мог так поступить, не совершив зла. Это было против правил. А поступи он так — кольца у него бы не было: кольцо тотчас завладело бы им» (с. 81). Этот стержень остаётся в FR (с. 68–69), но выражен осторожнее: «Знай же, что он принял от зла так мало вреда и в конце концов спасся именно потому, что так начал своё владение Кольцом».