Следующая рукопись, тесно опираясь на первую, ввела много нового материала — в первую очередь появление Гэндальфа и фейерверк. Эта версия обрывается на словах «Утро шло своим чередом» (FR, с. 45).

Рукопись была сильно выправлена, и очень трудно отличить изменения, внесённые в момент сочинения, от внесённых позднее: в любом случае третья версия, несомненно, последовала вплотную за второй, вытеснив её прежде, чем та была завершена. Этот второй текст я тоже привожу полностью, насколько он простирается, но в данном случае включаю практически все внесённые в него правки (в некоторых случаях первоначальное чтение дано в примечаниях, следующих за текстом на с. 25).

Глава 1

Долгожданное угощение

Когда Бильбо, сын Бунго, из почтенного семейства Бэггинсов приготовился отпраздновать свой семьдесят первый[1] день рождения, в округе пошли кое-какие толки, и народ принялся освежать память.[2] Когда-то Бильбо стяжал недолгую дурную славу среди хоббитов Хоббитона и Байуотера — однажды, 30 апреля, он исчез после завтрака и не появлялся вновь до обеденной поры 22 июня следующего года. Весьма странный поступок, которому он так и не дал удовлетворительного объяснения. Он, конечно, написал о нём книгу, но даже те, кто её прочёл, никогда не принимали этого всерьёз. С хоббитами о драконах говорить без толку: они либо не верят тебе, либо им делается не по себе; и в том и в другом случае потом склонны тебя сторониться. Однако мистер Бэггинс вскоре вернулся к более или менее обычному образу жизни; и хотя поколебленное доверие округи так до конца и не восстановилось, со временем хоббиты согласились простить прошлое, и Бильбо снова раскланивался со всей роднёй и соседями, кроме, разумеется, Сэквилль-Бэггинсов. С одной стороны, Бильбо каким-то необъяснённым способом сделался более чем зажиточным, а по правде — прямо-таки богатым. По правде же, толки вызывала пышность приготовлений к его дню рождения куда больше, чем его краткая и далёкая слава. В конце концов, та другая странная история случилась лет двадцать назад и почти забылась; угощение же должно было состояться в том самом сентябре. Погода стояла погожая, и поговаривали о фейерверке, какого не видывали со времён Старого Тука.

Время близилось. Чудно́го вида повозки с чудно́го вида свёртками начали взбираться на Холм к Бэг-Энду (жилищу мистера Бильбо Бэггинса). Прибывали они по ночам, и встревоженный народ выглядывал из дверей поглазеть на них. Иные правились диковинным людом, певшим странные песни, — эльфами или укутанными в капюшоны гномами. Одна огромная скрипучая фура с громадными неуклюжими светловолосыми Людьми наделала немало переполоху. На ней красовалась большая B под короной.[3] Через мост у мельницы фуре было не перебраться, и Люди понесли груз на спинах в гору — топая по хоббитской дороге, как слоны. Когда они снова спустились с холма, всё пиво в трактире как сквозь землю провалилось. Позже на той неделе средь бела дня прикатила тележка. Правил ею в одиночку старик. На нём была высокая остроконечная синяя шляпа и длинный серый плащ. Хоббитята и хоббитянки бежали за тележкой до самого верха холма. В ней был груз фейерверков, что они и разглядели, когда её принялись разгружать: целые связки, помеченные красной G.

— G — значит „grand“, грандиозно! — кричали они, и это была лучшая догадка, на какую они были способны касательно её смысла. Немногие из их старших угадывали лучше: память у хоббитов, как правило, коротковата. Что до старичка,[4] то он скрылся за парадной дверью Бильбо и больше не показывался.

Могло бы подняться какое-нибудь ворчание насчёт «закупаться у своих», но вдруг из Бэг-Энда хлынули заказы — в каждую лавку округи (и притом отмеренные щедрой мерой). Тут люди перестали попросту любопытствовать и преисполнились восторга. Они принялись вычёркивать дни в календаре до дня рождения Бильбо и высматривать почтальона в надежде на приглашения.

И вот приглашения хлынули потоком, почтовая контора Хоббитона была завалена, контору Байуотера засыпало с головой, и потребовались добровольные почтальоны. Нескончаемой вереницей шли они на Холм к Бэг-Энду, неся письма с сотнями учтивых вариаций на тему «благодарю, непременно буду». Всё это время, день за днём, а именно с [10-го >] 8 сентября, Бильбо никто не видел ни на улице, ни где-либо ещё. Он либо не отзывался на звонок, либо подходил к двери и кричал из-за её края: «Извините — занят!» Думали, он всего лишь пишет пригласительные карточки, но это было не совсем так.

Наконец поле к югу от его парадной двери — с одной стороны его окаймлял огород, с другой — дорога на Холм — начало покрываться палатками и шатрами. Три хоббитских семейства из Бэгшот-Роу, что прямо под ним, были несказанно взволнованы. Был один особенно большой шатёр, до того большой, что дерево, стоявшее в поле, оказалось внутри, посреди него, продолжая расти.[5] Он был сплошь увешан фонарями. Ещё многообещающее было возведение огромной кухни в углу поля. Прибыл целый отряд поваров. Волнение достигло предела. Затем небо заволокло. Это было в пятницу, накануне угощения. Тревога стала острой. Наконец занялась суббота, [20 >] 22 сентября.[6] Солнце взошло, тучи рассеялись, развернули флаги, и веселье началось.

Мистер Бэггинс называл это угощением — но это было несколько праздников, скатанных в один и перемешанных. На что-нибудь да был приглашён чуть ли не всякий, кто жил поблизости — очень немногих забыли (по случайности), а поскольку те всё равно явились, это было неважно. Бильбо встречал гостей (и добавочных) у ворот лично. Он раздавал подарки всем подряд — добавочными были те, кто выходил через заднюю калитку и снова входил с парадной за второй порцией. Он начал с самых младших и малых и быстро вернулся к самым малым и младшим. Хоббиты дарят другим подарки на свои дни рождения — не очень дорогие, разумеется. Но система была неплохая. На деле в Хоббитоне и Байуотере, поскольку всякий день в году был чьим-нибудь днём рождения, выходило, что каждый хоббит получал подарок (а порой и не один) почти каждый день своей жизни. Но они от них не уставали. По этому случаю хоббитская мелюзга была вне себя от восторга — были игрушки, каких они отродясь не видели. Как вы и угадали, прибыли они из Дейла.

Попав в пределы усадьбы, гости пели, плясали, играли — и, конечно, ели и пили. Было три официальных трапезы: обед, чай и ужин, но обед и чай отличались главным образом тем, что в эти часы все разом сидели и ели. Питьё не прекращалось вовсе. Еда шла почти без перерыва с одиннадцатичасовой закуски до шести часов, когда начался фейерверк.

Фейерверк, конечно (как вы по крайней мере угадали), был от Гэндальфа, доставлен им лично и им же запускался — главные потехи, а ещё щедро раздавали шутихи, хлопушки, бенгальские огни, факелы, гномьи свечи, эльфийские фонтаны, гоблинские тявкалки и громобои. Они, разумеется, были превосходны. Искусство Гэндальфа, понятно, делалось тем лучше, чем старше он становился. Были ракеты, как стая искрящихся птиц, певших сладкими голосами; были зелёные деревья со стволами из витого дыма: листва их распускалась, словно вся весна разворачивалась за считаные минуты, а сияющие ветви роняли тлеющие цветы на изумлённых хоббитов — лишь затем, чтобы те растаяли сладким ароматом, не коснувшись ни головы, ни шляпы, ни чепца. Были фонтаны бабочек, что взлетали на деревья; были столпы цветного огня, обращавшиеся в парящих орлов, или плывущие корабли, или стаю лебедей; были алые грозы и ливни жёлтого дождя; был лес серебряных копий, что разом взмыли в воздух с воплем, как идущее в атаку войско, и обрушились в Воду с шипением сотни раскалённых змей. И была ещё одна, последняя потеха, в которой Гэндальф несколько переусердствовал — в конце концов, он немало знал о хоббитах и их поверьях. Огни погасли, поднялся огромный дым, он принял форму горы, начал светиться у вершины, вспыхнул пламенем алого и зелёного, и оттуда вылетел красно-золотой дракон (не в натуральную величину, конечно, но ужасающе живой): из пасти его било пламя, глаза свирепо глядели вниз, раздался рёв, и он трижды со свистом облетел толпу. Все пригнулись, иные попадали наземь. Дракон пронёсся, как курьерский поезд, и с оглушительным грохотом взорвался над Байуотером.

— Это значит, что пора ужинать, — сказал Гэндальф. Удачное замечание, ибо боль и тревога растаяли как по волшебству. Теперь нам и впрямь надобно поторопиться, ибо всё это не так важно, как казалось. Был ужин для всех гостей. Но был и особый званый обед в большом шатре с деревом. На тот обед приглашения ограничили двенадцатью дюжинами, или одним гроссом (помимо Гэндальфа и хозяина), и составляли его все главные хоббиты со старшими детьми, кому Бильбо приходился роднёй, или с кем был как-то связан, или кто хоть когда-нибудь хорошо с ним обошёлся, или к кому он питал особую приязнь. Приглашены были чуть ли не все живущие Бэггинсы; изрядно Туков (родня с материнской стороны); немало Граббов (свойственники его деда), дюжины Брендибаков (свойственники его бабки), и разные Чаббы, Берроузы, Боффины и Праудфуты — иные из которых вовсе не состояли с Бильбо в родстве в пределах памяти местных летописцев; иные жили прямо-таки на другом краю Шира, но все они, разумеется, были хоббиты. Не обошли даже Сэквилль-Бэггинсов, его двоюродную родню с отцовской стороны. Между ними и мистером Бэггинсом, как вы, верно, помните, была некоторая холодность, тянувшаяся лет двадцать. Но приглашение, выписанное целиком золотом, было до того великолепно, что отказаться они сочли невозможным. К тому же их родич уже немало лет знал толк в снеди, и столы его пользовались высокой славой даже в те времена и в той стране, когда еда ещё была всем, чем ей надлежит быть, и водилась в изобилии, чтобы всякий народ мог упражняться как в разборчивости, так и в насыщении.

Все 144 особых гостя ждали приятного пиршества, хотя и побаивались послеобеденной речи хозяина. Он был склонен ввернуть кусочки того, что называл «поэзией», и порой, после стакана-другого, намекнуть на нелепые приключения, которые, по его словам, приключились с ним давным-давно — во время того смехотворного исчезновения. Ни один из 144 не был разочарован: пиршество вышло преприятное, поистине захватывающее развлечение — обильное, разнообразное и долгое. Закупка съестного по всей округе на всю следующую неделю упала чуть ли не до нуля, но поскольку угощение мистера Бэггинса истощило бо́льшую часть лавок, погребов и складов на много миль вокруг, это было не очень важно.

После пиршества (более или менее) настал черёд Речи. Большинство собравшихся хоббитов пребывало теперь в благодушном расположении — на той сладостной стадии, которую они называли «заполнением уголков» (глоточками любимых напитков и кусочками любимых лакомств): прежние их опасения позабылись. Они готовы были выслушать что угодно и приветствовать кликами каждую точку. Но к тому, чтобы их ошеломили, они готовы не были. И всё же ошеломлены они, несомненно, были: поистине совершенно сражены; у иных даже сделалось несварение.

— Дорогие мои, — начал мистер Бэггинс, поднимаясь со своего места.

— Слушайте, слушайте, слушайте! — отозвались они хором и, похоже, не спешили последовать собственному совету. Тем временем Бильбо покинул своё место, подошёл и встал на стул под освещённым деревом. Свет фонарей упал на его сияющее лицо; золотые пуговицы блестели на его расшитом цветами жилете. Все могли его видеть. Одна рука была у него в кармане. Другую он поднял.

— Дорогие мои Бэггинсы! — начал он снова. — И дорогие мои Туки, и Брендибаки, и Граббы, и Чаббы, и Берроузы, и Брейсгердлы, и Боффины, и Праудфуты.

— Праудфиты! — крикнул из задних рядов пожилой хоббит. Фамилия его, конечно, была Праудфут, и носил он её по праву: ступни у него были громадные, на редкость мохнатые, и обе покоились на столе.

«А также добрые мои Сэквилль-Бэггинсы, которых я наконец-то рад вновь приветствовать в Бэг-Энде. Сегодня мне исполняется семьдесят один!»

«Ура, ура! Долгих лет!» — закричали они и радостно забарабанили по столам. Бильбо держался превосходно. Вот такое им было по нраву: коротко, понятно, бесспорно.

«Надеюсь, вы все веселитесь не меньше моего». Оглушительные клики. Возгласы «да» (и «нет»). Звуки рожков и труб, дудок и флейт и прочих музыкальных снарядов. Среди гостей было много хоббитят, ибо хоббиты снисходительны к своим детям в том, чтобы засиживаться допоздна, — особенно если выпадает случай задаром лишний раз их накормить (растить хоббитят требовало уймы провизии). Хлопнули сотни музыкальных хлопушек. На большинстве где-нибудь, внутри или снаружи, стояла метка «Дейл». Что это означало, знали лишь Бильбо да немногие из его близких друзей (ну и вы, конечно), но хлопушки были на диво чудесные. Внутри были инструменты — маленькие, но безупречной работы и чарующего звучания. И впрямь, в одном углу кое-кто из младших Туков и Брендибаков, решив, что Бильбо закончил речь (сказав всё, что нужно), составил теперь самодеятельный оркестр и грянул весёлый плясовой напев. Юный Просперо Брендибак[7] и Мелба Тук взобрались на стол и пустились отплясывать флип-флэп — премиленько, хоть и довольно резво. Но Бильбо ещё не закончил.

Выхватив рожок у одного из детей, он издал три очень громкие ноты. Шум стих. «Я не задержу вас надолго», — воскликнул он. Снова грянули клики. «НО я созвал вас всех вместе ради Цели».

Что-то в его голосе заставило кое-кого из Туков насторожить уши. «Поистине ради трёх Целей. Прежде всего — чтобы сказать вам, что я безмерно вас всех люблю и что семьдесят один год — слишком краткий срок, чтобы прожить его среди столь превосходных и достойных восхищения хоббитов».

Грандиозный взрыв одобрения.

«Я и вполовину не знаю половины из вас так, как хотел бы, и меньше половины из вас люблю вполовину так, как вы того заслуживаете».

На сей раз кликов не было: это оказалось трудновато. Послышались редкие хлопки, но не все ещё успели это раскусить и понять, выходит ли в итоге комплимент.

«Во-вторых — чтобы отпраздновать мой день рождения и двадцатую годовщину моего возвращения». Кликов не было; раздался неловкий шорох.

«И напоследок — чтобы сделать Объявление». Это он произнёс так громко и внезапно, что все, кто мог, выпрямились. «С прискорбием объявляю, что — хотя, как я сказал, 71 год слишком краткий срок среди вас, — это КОНЕЦ. Я ухожу. Я ухожу после обеда. Прощайте!»

Он сошёл со стула. Сто сорок четыре ошеломлённых хоббита откинулись назад, лишившись дара речи. Мистер Праудфут убрал ноги со стола. Миссис Праудфут проглотила большую шоколадку и поперхнулась. Затем настало полное молчание на добрых сорок мгновений, пока вдруг всякий Бэггинс, Тук, Брендибак, Чабб, Грабб, Берроуз, Брейсгердл, Боффин и Праудфут не заговорил разом.

«Хоббит спятил. Всегда говорил. Дурной вкус на шутки. Норовит содрать шерсть с наших пальцев (хоббитская присказка). Портит хороший обед. Где мой носовой платок. Не стану теперь пить за его здоровье. Выпью за своё. Где та бутылка. Никак жениться собрался? Уж не на ком-то из здешних нынче вечером. Да кто бы за него пошёл? К чему „прощайте“? Куда тут идти? Что он оставляет?» И так далее. Наконец услышали, как старый Рори Брендибак[8] (изрядно наевшийся, но всё ещё довольно смышлёный) кричит: «Да где он вообще? Где Бильбо?»

Хозяина нигде не было и в помине.

На самом же деле Бильбо Бэггинс исчез тихо и незаметно посреди всех этих разговоров. Ещё держа речь, он уже теребил в кармане штанов маленькое кольцо.[9] Сходя со стула, он надел его — и в Хоббитоне его больше не видели.

Когда за гостями прибыли повозки, прощаться было не с кем. Повозки укатывали одна за другой, нагруженные сытыми, но странно неудовлетворёнными хоббитами. Пришли (по уговору) садовники и вывезли в тачках тех, что ненароком засиделись, заснув или утратив способность двигаться. Опустилась ночь и миновала. Взошло солнце. Хоббиты встали несколько позже. Утро шло своим чередом.

Этот текст я привёл полностью, поскольку, взятый вместе с первым, он даёт опорную точку при описании последующих, из которых даются лишь выдержки, но будет видно, что само Угощение — приготовления к нему, фейерверк, пиршество — уже достигло той формы, какую оно сохраняет в FR (с. 34–39), за вычетом немногих и совершенно второстепенных черт повествования (да кое-где в тоне). Это тем поразительнее, когда осознаёшь, что на этой стадии мой отец всё ещё имел весьма смутное представление о том, куда движется: это было начало без места назначения (но см. с. 42–43).

Некоторые изменения, внесённые в рукопись ближе к концу, в приведённый выше текст не включены. В речи Бильбо его слова «Во-вторых, чтобы отпраздновать мой день рождения и двадцатую годовщину моего возвращения» и замечание «Кликов не было; раздался неловкий шорох» были убраны, и взамен подставлен следующий расширенный отрывок:

Во-вторых, чтобы отпраздновать НАШИ дни рождения: мой и моего почтенного и доблестного отца. Неловкое и опасливое молчание. Я лишь половина того человека, каким был он: мне 72, ему 144. Ваше число избрано, чтобы воздать честь каждому из его почтенных лет. Это было поистине ужасно — сущая головоломка, и кое-кто почувствовал себя оскорблённым, как лишние дни, втиснутые в календарь.

Это изменение всем своим видом принадлежит вплотную к написанию рукописи: оно ясно выписано чернилами и кажется отличным от разных разрозненных карандашных каракулей. Но видимость обманчива. С чего бы Бильбо так поминать старого Бунго Бэггинса, уже многие годы лежащего в земле? Бунго был чистокровный Бэггинс, «основательный и уютный» (как он описан в «Хоббите»), и наверняка основательно скончался в своей постели в Бэг-Энде. Назвать его «доблестным» кажется странным, а Бильбо говорить «я лишь половина того человека, каким был он» и «ему 144» — довольно безвкусной причудой.

Объяснение на деле простое: это говорил не Бильбо, а его сын, Бинго Бэггинс, который появляется в третьей версии «Долгожданного угощения». Этот текстологический момент не стоило бы тут поминать, не будь он столь разительным примером отцовского обыкновения использовать одну рукопись как основу для следующей версии, не правя её последовательно на всём протяжении: так и в этом случае он не внёс структурных изменений в раннюю часть истории, а вписал карандашом имя «Бинго» против «Бильбо» на последних страницах рукописи и (к немалому первоначальному замешательству редактора) тщательно переписал отрывок речи Бильбо, чтобы выходило, будто Бильбо лишился рассудка. Думаю, ясно, что именно внезапное возникновение этой радикально новой идеи и заставило его забросить эту версию.

Другие торопливые изменения переправили «seventy-first» на «seventy-second» и «71» на «72» в каждом случае, и они тоже принадлежат к нарождавшейся новой истории. В этом тексте возраст Бильбо в первом предложении был 70, как и в первой версии, но был изменён на 71 по ходу главы (примеч. 1 выше). Число гостей на званом обеде было уже 144 в тексте, как он был написан изначально, но из этого числа ничего не делается; что оно избрано по особой причине, явствует лишь из расширенного отрывка речи, приведённого выше: «мне 72, ему 144. Ваше число избрано, чтобы воздать честь каждому из его почтенных лет». Кажется ясным, что изменение 71 на 72 было сделано потому, что 72 — половина от 144. Число гостей появилось первым, когда история ещё рассказывалась о Бильбо, и поначалу не имело значения сверх того, что это дюжина дюжин, гросс.

Можно отметить ещё несколько мелочей. Гэндальф присутствовал на званом обеде; Старик Гэмджи ещё не появился, но «старый Рори Брендибак» выходит на сцену (вместо Иниго Грабб-Тука, примеч. 8 выше); и Бильбо не исчезает в ослепительной вспышке. На каждой стадии число поименованных хоббитских кланов растёт: так, здесь возникают Брендибаки, а Брейсгердлы были вписаны карандашом, чтобы появиться в третьей версии уже в основном тексте.