Исходная писаная точка отсчёта «Властелина Колец» — его «первый зародыш», как много позже нацарапал на тексте мой отец, — сохранилась: рукопись в пять страниц, озаглавленная «Долгожданное угощение» (A long-expected party). Думаю, что именно к ней (а не ко второму, незаконченному наброску, вскоре за ней последовавшему) отсылал мой отец, когда 19 декабря 1937 года писал Чарльзу Фёрту в «Аллен энд Анвин»: «Я написал первую главу новой истории про хоббитов — „Долгожданное угощение“». Всего тремя днями ранее он писал Стэнли Анвину:

Полагаю, очевидно, что… требуется продолжение или преемник «Хоббита». Обещаю уделить этому мысли и внимание. Но я уверен, что Вы посочувствуете мне, когда я скажу, что построение тщательно проработанной и непротиворечивой мифологии (и двух языков) изрядно занимает ум, а Сильмарилли — в моём сердце. Так что бог весть, что из этого выйдет. Мистер Бэггинс начинался как комическая история среди условных и непоследовательных гномов в духе сказок братьев Гримм — и оказался втянут на самый её край, так что даже Саурон Ужасный заглянул туда через кромку. А что ещё под силу хоббитам? Они могут быть смешны, но их комизм отдаёт мещанством, если не поставить его на фоне вещей более стихийных.

Из этого как будто ясно, что 16 декабря он не только ещё не начал писать, но и, по всей вероятности, даже не задумывался о существе «новой истории про хоббитов». Незадолго до того он расстался с рукописью третьей версии «Сильмариллиона», отослав её в «Аллен энд Анвин»; она была не окончена, и он всё ещё был погружён в неё с головой. В постскриптуме к этому письму Стэнли Анвину он, собственно, и подтвердил, что «Сильмариллион» (и кое-что ещё) был возвращён ему позднее в тот же день. И тем не менее за новую историю он, должно быть, взялся тут же, не сходя с места.

Когда он впервые занёс перо над бумагой, то вывел крупными буквами «When M», но остановился, не закончив последний штрих у «M», и написал вместо этого «When Bilbo…». Текст начинается изящным почерком, но письмо становится всё стремительнее и под конец вырождается в торопливые каракули, местами не вполне разборчивые. В рукописи немало правок. Приводимый ниже текст представляет первоначальную форму, как я её оцениваю, — с оговоркой, что «первоначальное» и «непервоначальное» невозможно различить безупречно. Видно, что одни изменения были внесены в самый момент письма, и они включены в текст; другие же — характерные предвосхищения следующей версии, и они оставлены без внимания. В любом случае весьма вероятно, что версии этой начальной главы мой отец писал в быстрой последовательности одну за другой. Примечания к этой версии следуют сразу за концом текста (с. 17).

Первоначальная вступительная страница «Властелина Колец»

Долгожданное угощение[1]

Когда Бильбо, сын Бунго из семейства Бэггинсов, [отпраздновал >] приготовился отпраздновать свой семидесятый день рождения, в округе на день-другой пошли толки. Когда-то он ненадолго стяжал мимолётную славу среди жителей Хоббитона и Байуотера — однажды, 30 апреля, он исчез после завтрака и не появлялся вновь до обеденной поры 22 июня следующего года. Весьма странный поступок, которому он так и не дал никакого вразумительного объяснения и о котором написал бестолковый отчёт. После этого он вернулся к обычному образу жизни; и поколебленное доверие округи мало-помалу восстановилось, тем более что Бильбо, каким-то необъяснённым способом, сделался более чем зажиточным, если не сказать прямо богатым. По правде, поначалу толки вызывала скорее пышность угощения, нежели мимолётная слава, — в конце концов, та другая странная история случилась лет двадцать назад и помаленьку, как и подобает, забывалась. Точнее сказать, пышность приготовлений к угощению. Поле к югу от его парадной двери покрывалось шатрами. Приглашения рассылались всем Бэггинсам и всем Тукам (родне с материнской стороны), и Граббам (связанным лишь отдалённо); и Берроузам, Боффинам, Чаббам и Праудфутам — никто из которых не состоял с ним в родстве в пределах памяти местных летописцев; иные из них жили на другом краю шира, но все они, разумеется, были хоббиты. Не забыли даже Сэквилль-Бэггинсов, его двоюродную родню с отцовской стороны. Между ними и мистером Бильбо Бэггинсом, как иные из вас, верно, помнят, была распря. Но приглашение, выписанное целиком золотом, было до того великолепно, что они склонились его принять; к тому же их родич уже давно знал толк в хорошей снеди, и столы его пользовались высокой славой даже в те времена и в той стране, когда еда ещё была тем, чем ей надлежит быть, и водилась в изобилии, чтобы всякий народ мог на ней поупражняться.

Все ждали приятного пиршества, хотя и побаивались послеобеденной речи хозяина. Он был склонен ввернуть кусочки того, что называл поэзией, и даже намекнуть, после стакана-другого, на нелепые приключения, которые, по его словам, приключились с ним давным-давно во время того смехотворного исчезновения. Пиршество вышло преприятное — поистине захватывающее развлечение. Закупка съестного по всему ширу на всю следующую неделю упала чуть ли не до нуля, но поскольку угощение мистера Бэггинса опустошило все лавки, погреба и склады на много миль вокруг, это было неважно. Затем настал черёд речи. Большинство собравшихся хоббитов пребывало теперь в благодушном расположении, и прежние их опасения позабылись. Они готовы были выслушать что угодно и приветствовать кликами каждую точку. Но к тому, чтобы их ошеломили, они готовы не были. А их ошеломили — полностью и неслыханно; у иных даже сделалось несварение.

— Дорогие мои, — начал мистер Бэггинс.

— Слушайте, слушайте! — отозвались они хором.

— Дорогие мои Бэггинсы, — продолжал он, встав теперь на стул, так что свет фонарей, озарявших огромный шатёр, заиграл на золотых пуговицах его расшитого жилета на виду у всех. — И дорогие мои Туки, и Граббы, и Чаббы, и Берроузы, и Боффины, и Праудфуты.[2]

— Праудфиты! — крикнул из задних рядов пожилой хоббит.

Фамилия его, конечно, была Праудфут, и носил он её по праву: ступни у него были громадные, на редкость мохнатые, и обе покоились на столе.

— А также дорогие мои Сэквилль-Бэггинсы, которых я наконец-то рад вновь приветствовать в Бэг-Энде, — продолжал Бильбо. — Сегодня мне исполняется семьдесят.

— Ура, ура, и долгих лет! — закричали они.

Вот такое им было по нраву: коротко, понятно, бесспорно.

— Надеюсь, вы все веселитесь не меньше моего. Оглушительные клики, возгласы — да (и — нет), звуки труб и свистулек. Среди гостей было великое множество хоббитят, ибо хоббиты снисходительны к своим детям, особенно если выпадает случай лишний раз поесть. Хлопнули сотни музыкальных хлопушек. На большинстве значилось — Сделано в Дейле. Что это означало, знали лишь Бильбо да немногие из его племянников-Туков, но хлопушки были на диво чудесные. — Я созвал вас всех вместе, — продолжал Бильбо, когда стих последний клик, и что-то в его голосе заставило кое-кого из Туков насторожить уши, — прежде всего затем, чтобы сказать вам, что я безмерно вас люблю и что семьдесят лет — слишком краткий срок, чтобы прожить его среди столь превосходных и очаровательных хоббитов. — — Слушайте, слушайте! — — Я и вполовину не знаю половины из вас так, как хотел бы, и меньше половины из вас люблю вполовину так, как вы того заслуживаете. Кликов не было, лишь несколько хлопков — большинство пыталось это раскусить. — Во-вторых, чтобы отпраздновать мой день рождения и двадцатый год моего возвращения — неловкий шорох. — И напоследок — чтобы сделать Объявление. Это он произнёс очень громко, и все, кто мог, выпрямились. — Прощайте! После обеда я ухожу. А ещё я женюсь.

Он сел. Молчание было сущим остолбенением. Нарушил его лишь мистер Праудфут, опрокинувший стол; миссис Праудфут поперхнулась посреди глотка.

Вот и всё. Это лишь к тому, чтобы пояснить, что Бильбо Бэггинс женился и имел много детей, ибо я собираюсь рассказать вам историю об одном из его потомков, и, прочти вы его воспоминания лишь до поры визита Балина — по меньшей мере за десять лет до этого дня рождения, — вы были бы озадачены.[3]

На самом же деле Бильбо Бэггинс исчез тихо и незаметно — кольцо было у него в руке ещё в то время, когда он держал речь, — посреди сумбурного взрыва разговоров, последовавшего за остолбенелым молчанием. В Хоббитоне его больше не видели. Когда за гостями прибыли повозки, прощаться было не с кем. Повозки укатывали одна за другой, нагруженные сытыми, но странно неудовлетворёнными хоббитами. Пришли (по уговору) садовники и вывезли в тачках тех, что ненароком засиделись. Опустилась ночь и миновала. Взошло солнце. Пришёл народ убирать шатры, и столы, и стулья, и фонари, и цветущие деревца в кадках, и ложки, ножи, тарелки и вилки, и крошки, и недоеденную снедь — совсем малый свёрток. Пришло и множество других. Бэггинсы, и Сэквилль-Бэггинсы, и Туки, и люди, у которых дел тут было и того меньше. К середине утра (когда даже наисытейшие снова были на ногах) у Бэг-Энда собралась изрядная толпа — незваная, но нежданной её не назовёшь. На большой белой доске у парадной двери было выведено: ВХОД. Дверь была открыта. На всём внутри висели ярлычки. «Мунго Туку, с любовью от Бильбо»; «Семолине Бэггинс, с любовью от племянника» — на корзине для бумаг; она написала ему уйму писем (по большей части с добрыми советами). «Карамелле Тук, с добрым приветом от дядюшки» — на стенных часах в прихожей. Хоть и неаккуратная, она была племянницей, которую он скорее любил, — пока однажды, опоздав к чаю, не объявила, что его часы спешат. Часы у Бильбо никогда не спешили и не отставали, и он этого не забыл. «Обо Тук-Туку, от внучатого племянника» — на перине; Обо редко просыпался раньше полудня или бодрствовал после чая и храпел. «Горбодуку Граббу с наилучшими пожеланиями от Б. Бэггинса» — на золотом самописном пере; он никогда не отвечал на письма. «В пользование Анжелике» — на зеркале; она была юная Бэггинс и считала себя прехорошенькой.[4] «Иниго Грабб-Туку» — на полном обеденном сервизе; он был жаднейшим хоббитом, известным истории. «Амальде Сэквилль-Бэггинс в подарок» — на футляре серебряных ложек. Она была женой двоюродного брата Бильбо — того самого, которого он много лет назад, вернувшись, застал за обмериванием своей столовой (быть может, вы помните его подозрения насчёт пропадающих ложек; так или иначе, ни он, ни Амальда об этом не забыли).[5]

Разумеется, в доме у Бильбо была тысяча и одна вещь, и на всех висели ярлычки — на большинстве с неким умыслом (доходившим до сознания спустя время). Вся обстановка дома была роздана, но ни единого медяка, ни латунного колечка из украшений сыскать не удалось. Амальда была единственной Сэквилль-Бэггинс, помянутой ярлычком, — но затем в прихожей было объявление, гласившее, что мистер Бильбо Бэггинс передаёт желанную собственность, или жилую нору, известную как Бэг-Энд-Андерхилл, со всеми землями, к ней принадлежащими или присовокуплёнными, Саго Сэквилль-Бэггинсу и его жене Амальде, дабы они держали, владели, занимали или иначе распоряжались ею по своему усмотрению и разумению начиная с ближайшего 22 сентября. Было же тогда 21 сентября (день рождения Бильбо приходился на 20-е число этого приятного месяца). Так что Сэквилль-Бэггинсы всё-таки поселились в Бэг-Энде — хотя и пришлось им прождать лет двадцать. И немало же им пришлось помучиться, вынося всё помеченное ярлычками добро: ярлычки отрывались и путались, в прихожей пытались меняться, иные норовили улизнуть с тем, за чем [не] доглядывали, а всякий любопытный люд принялся пробивать дыры в стенах и рыться в погребах, прежде чем их удалось выдворить. Они всё ещё тревожились о деньгах и драгоценностях. Как бы посмеялся Бильбо. Да он и смеялся — он предвидел, чем всё обернётся, и втихомолку наслаждался шуткой.

Ну вот, полагаю, всё и стало яснее ясного. Дело в том, что, вопреки своей послеобеденной речи, он вдруг ужасно устал от них всех. Туковость (не то чтобы все Туки когда-либо обладали этим своенравным свойством в избытке) совершенно внезапно и некстати ожила в нём вновь. А ещё одна тайна: спустив последние полсотни дукатов на угощение, он не оставил себе ни денег, ни драгоценностей, кроме кольца да золотых пуговиц на жилете. Всё прочее он растратил за двадцать лет (даже выручку за свою прекрасную…., которую продал несколько лет назад).[6]

Как же тогда он мог жениться? Прямо сейчас он и не собирался — он лишь сказал: «Я женюсь». Не вполне могу сказать почему. Это внезапно пришло ему в голову. Притом он полагал, что это событие, быть может, произойдёт в будущем — если он снова постранствует среди иных народов или где-нибудь сыщет более редкое и прекрасное племя хоббитов. А ещё это было своего рода объяснение. У хоббитов был любопытный обычай в том, что касалось свадеб. Они держали (всегда официально, а очень часто и на деле) в строжайшей тайне годами, на ком собираются жениться, даже когда знали сами. А потом вдруг шли и женились и уезжали, не оставив адреса, на неделю-другую (а то и подольше). Когда Бильбо исчез, соседи поначалу так и подумали. «Он взял да и женился. И кто бы это мог быть? — больше ведь, насколько нам ведомо, никто не исчезал». Даже спустя год они меньше удивились бы, вернись он с женой. Долгое время кое-кто полагал, что он держит её взаперти, и на время даже выросла целая легенда о бедной миссис Бильбо, которая была слишком уродлива, чтобы показываться на люди.

Так что вот Бильбо и сказал перед своим исчезновением: «Я женюсь». Он думал, что это — вкупе со всей кутерьмой вокруг дома (или норы) и обстановки — надолго займёт их и удовольствует, так что какое-то время никто не потрудится его разыскивать. И он оказался прав — или почти прав. Ибо разыскивать его так и вовсе никто не стал. Они порешили, что он спятил и убежал, покуда не повстречает пруд, реку или крутой обрыв, и стало одним Бэггинсом меньше. Большинство, во всяком случае. О нём, конечно, глубоко горевали немногие из его младших друзей (…Анжелика и Сар……). Но не со всеми из них он простился — о нет. Это легко объяснить.

Описывая этот черновик в своей «Биографии», Хамфри Карпентер говорит (с. 185):

Причина его исчезновения, как она дана в этом первом черновике, состоит в том, что у Бильбо «не осталось ни денег, ни драгоценностей», и он отправлялся на поиски новых запасов драконьего золота. На этом первая версия начальной главы обрывается, не завершённая.

Но можно возразить, что на деле она была завершена: ведь следующий законченный черновик главы (третий — второй, кажется, наверняка не окончен и обрывается гораздо раньше) заканчивается лишь чуть дальше по ходу повествования (с. 34), а незадолго до конца содержит:

Но не все из них с ним простились. Это легко объяснить, что вскоре и будет сделано.

И объяснение не даётся, а откладывается до следующей главы. Притом и в первом черновике не сказано столь определённо, что Бильбо «отправлялся на поиски новых запасов драконьего золота». То, что нехватка денег была причиной покинуть дом, — несомненно, однако подчёркнута и внезапная туковская гадливость к хоббитской пресности и условности, и на деле нет ни намёка на то, что́ Бильбо собирался делать. Вполне возможно, что 19 декабря 1937 года мой отец и сам не имел понятия. Стремительно написанная концовка текста сильно отдаёт неуверенностью направления (и в самом деле он сказал ранее в главе, что история будет об одном из потомков Бильбо).

Но, хотя никаких следов Гэндальфа нет, бо́льшая часть существенного и многие подробности самого угощения в том виде, в каком оно описано в «Братстве Кольца» (FR), проступают в самом начале, и даже некоторые обороты сохранились. Появляются Чаббы (или Чаббсы, с. 13), Боффины и Праудфуты — семейства же по имени Берроуз (Burrows в FR) и Грабб были упомянуты в конце «Хоббита», в именах оценщиков на распродаже Бэг-Энда, а земля хоббитов впервые названа «широм» (см., однако, с. 31). Но имена хоббитов лишь начинали свои протеевы превращения: такие имена, как Саго и Семолина, будут отвергнуты как неподходящие, иные (Амальда, Иниго, Обо) не найдут места в окончательных родословных, а ещё иные (Мунго, Горбодук) будут отданы другим лицам; уцелела одна лишь тщеславная Анжелика Бэггинс.