Стол уставлен далеко не новой посудой. Со стороны кухонного диванчика стоят пять щербатых тарелок. На диванчике сидят рядком дети и ждут. Все светловолосые, взъерошенные и улыбчивые. Сидят не по старшинству, а как попало. Все – мальчики, и все с бледными веснушками на носу, несмотря на то что до весны еще далеко. Они изо всех сил стараются усидеть спокойно, но время от времени кто-нибудь да пихнет локтем соседа или ущипнет его за ногу, и тогда вся компания приходит в движение. На противоположной стороне стола расставлены три тарелки, на торцах – еще по одной.

Фредрик стоит, приобняв одной рукой свою жену. Она красивая. С пухлыми румяными щечками. В джинсах и простой полосатой футболке, из-под которой мягко выпирает округлый животик. Волосы, как у Элин, какими они бывают после душа, пока она еще не успела ничего с ними сделать. Светлые и волнистые, с ровным пробором посередине. Женщина помешивает что-то в кастрюльке на плите.

Когда в кухне появляются Элин с Алисой, воцаряется тишина. Элин внезапно чувствует себя одинокой. Дети таращатся на них во все глаза. Фредрик отпускает талию жены и смотрит в глаза Элин. Она улыбается и поднимает руку в робком приветствии. Марианна в дверях с нетерпеливым видом переступает с ноги на ногу, словно поторапливая, чтобы все поскорее усаживались за стол.

Элин взглядом пересчитывает тарелки.

– А разве Эдвин не будет с нами ужинать? – спрашивает она.

– Он очень неаккуратно ест, – вполголоса произносит Мириам.

– Просто он нервничает, когда вокруг много народу, – добавляет Фредрик.

– Это ничего, я все равно хотела бы его увидеть. – Элин выходит из кухни и оглядывается: – Где он? Остался в своей комнате?

Марианна качает головой.

– Он теперь не может преодолеть лестницы. Это ему не по силам.

Только теперь Элин замечает, что в доме убраны все пороги.

По мере приближения к комнате она чувствует, как в груди все быстрее бьется сердце. На комоде в прихожей стоят старые фотографии в рамочках. Элин на минутку останавливается и внимательно разглядывает их.

– Узнаешь себя? – спрашивает Марианна, протягивая ей одну из фотографий.

Это школьный снимок, вставленный в овальную позолоченную рамку. На снимке Элин с челкой, которую ей собственноручно подравнивала Марианна, воспользовавшись кухонными ножницами. Чуть выпирающие передние зубы. На носу несколько едва заметных, словно подрисованных карандашом, веснушек.

Марианна внезапно проводит пальцем по фото:

– Я смотрела на тебя каждый день.

Элин забирает у нее фотографию и кладет на комод рамкой вниз:

– Ты лучше смотри на меня сегодняшнюю. – Она берет руку матери и кладет на свою щеку. Рука холодная и худая, с опухшими костяшками пальцев.

– Я здесь, мама. По-настоящему.

Марианна отдергивает руку, но Элин успевает увидеть блеснувшие в ее глазах слезы, прежде чем та поворачивается и идет к комнате сына.

Они заходят. Эдвин сидит к ним спиной в инвалидном кресле с высокой спинкой. Одна рука прижата к туловищу, над подлокотником торчит острый локоть. Голова слегка подрагивает. Услышав, что кто-то вошел, он принимается тихонечко стонать: монотонный жалобный звук на одной ноте. В комнате холодно. В углу специальная кровать с высоким ограждением, застеленная красным шерстяным одеялом.

Марианна кладет руки ему на плечи и произносит громко и четко:

– Эдвин, она здесь. Твоя сестра наконец-то вернулась домой.

Эдвин вскрикивает, каждый его вдох и выдох сопровождаются высокими нотами. Одна нога касается пола.

– Ты рад ей, да? Представь, как долго мы ее ждали, – продолжает Марианна, оправляя на сыне темно-красный кардиган и вытирая ему рот кончиком бумажного полотенца.

– Здравствуй, дружок, вот и я, – шепчет Элин и кладет руку на руку брата.

Эдвин смотрит на нее ореховыми глазами, в глазах плещется радость, губы криво изгибаются в подобии улыбки. Из уголка рта вытекает и повисает нитка слюны. Марианна привычно вытирает ее.

– Он хоть понимает, что это я?

Услышав это, Эдвин громко стучит ногой об пол, улыбка с его губ исчезает.

– Думаю, да. Ты же видишь, он понимает, что ты говоришь.

– Но ведь столько времени прошло, как он может помнить?

Монотонное гудение возобновляется. Эдвин смотрит вниз, искорки в его глазах погасли.

– Ты помнишь меня? – шепотом спрашивает Элин и садится на корточки перед братом. Потом наклоняется и кладет голову ему на грудь. – Помнишь, как ты прижимался ко мне, когда тебе было страшно?

Он снова громко топает ногой, затем неуклюже проводит рукой по ее спине. Элин обнимает его, целует в щеку.

– Эдвин, подумать только, ты жив! Пойдем поешь с на ми! Побудь с нами!

Она снимает коляску с тормоза и везет брата на кухню. Марианна не возражает и пропускает их вперед, но в прихожей задерживается и быстро убирает с комода все фотографии.

В кухне Элин размещает Эдвина в торце стола, сама садится рядышком. Она никак не может наглядеться на него и безостановочно гладит его руки, спину, голову.

Мириам водружает кастрюлю в центре стола. Из-под крышки вырывается пар, кухню окутывает изумительный запах.

– Говяжья лопатка, тушенная с лисичками, – объявляет она. – Всё отсюда, из Хейвиде.

Алиса открывает было рот, чтобы что-то сказать, но Элин качает головой и одними губами произносит по-английски: «Ешь».

– У нас тут тоже вегетарианцы имеются. – Фредрик кивает на диванчик. – Кстати, пришло время представить нашу банду. Это вот Эрик, вегетарианец, когда ему выгодно. Элмер питается исключительно ветчиной и сыром. Эсбьёрн, он воротит нос от огурцов. Эмрик… Ну, с Эмриком все в порядке, парень ест почти все, что дают. А это малыш Элис. Кажется, всех назвал, никого не пропустил? – смеется Фредрик. Ему вторит Мириам.

– Do you speak English? – Алиса поворачивается к Эрику, и тот энергично кивает.

– Я играю в сетевые игры, – отвечает он на беглом английском. – У меня много друзей в Соединенных Штатах, с которыми я общаюсь.

Журчание голосов заполняет помещение, в кухне так жарко, что потеют оконные стекла. Кастрюля медленно пустеет. Эдвин ударяет ложкой о тарелку, Элин осторожно помогает ему донести ее до рта.

– Налей ему еще немного молока, он его так любит, – говорит Марианна и кивает на пустой стакан.

– Я знаю, – шепчет в ответ Элин.

– Мама, Эрик говорит, что у них тут есть коровы. Я еще никогда не гладила корову. Можно, я схожу? – кричит Али са через весь стол и трогательно смотрит на Элин.

Малыш Элис возбужденно подпрыгивает на месте, а потом залезает с ногами на диванчик. Штанишки наполовину съехали вниз. Мириам подтягивает их, приподняв малыша в воздух.

– Марианна, сходи с девочкой, пусть посмотрит на коров, – говорит она.

– Я тоже пойду, надо же кому-то переводить, – улыбается Элин и, повернувшись к Марианне, устремляет на нее вопросительный взгляд: – Коровки, значит?

– Ну да, не так много, зато они исправно дают молоко. Должны же мы с Эдвином хоть что-то наконец получить от жизни.

Они вместе выходят во двор и подходят к коровнику. Элин открывает дверь, провернув в замке большой толстый ключ. Когда-то здесь был сарай, но теперь он перестроен, хотя все равно остался узнаваемым. На них обрушиваются тепло и запах навоза. Марианна зажигает люминесцентные лампы на потолке, и коровы при виде людей начинают приветственно мычать.

– Они, наверное, думают, что мы пришли их покормить, – бормочет старая женщина.

Алиса и Элин бредут по проходу. Внезапно одна из коров касается руки Алисы своим рогом, и та вскрикивает. Мальчишки смеются. Элис взбирается на загородку, тянет к корове ручку. И громко фыркает от смеха, когда длинный шершавый язык облизывает его ладошку.

– Понимаешь, Алиса никогда прежде не видела коров так близко, – объясняет ему Элин.

Элис пораженно смотрит на нее, словно ему только что сообщили, что Деда Мороза не существует.

– Она выросла в большом городе, где дома выше скал, – говорит Элин.

Элис качает головой, ему это трудно понять.

– Надо же, никогда не касалась коровы. Хотя бы ради этого стоило сюда приехать, – вздыхает Марианна. – Де вочка уже почти взрослая. Что ж из нее получится, если она никогда не бывала в деревне и не знает, что к чему.

Элин вылетает из коровника и несется к машине, где у нее в дорожной сумке припрятана маленькая цифровая фотокамера. Она чувствует, как по всему ее телу разливается невероятное спокойствие, и больше уже не переживает по поводу налипшей к брюкам глины.

Она фотографирует Алису рядом с коровами, Алису и Марианну вместе, улыбающихся. Мальчишек, сидящих, лежащих и раскачивающихся на балках под потолком. Она фотографирует каждую мелочь, стены, деревянные башмаки Марианны, висящие на стенах хомуты. Ей хочется зафиксировать всё, сохранить ускользающие мгновения. Она демонстрирует снимки Марианне прямо на экране камеры. Марианна с любопытством смотрит и радостно позирует для новых, и при этом испуганно просит никому не показывать.

Бабушка и внучка задушевно смеются, словно две старинные подруги. Они не могут разговаривать друг с другом, не понимают слов, которые каждая из них использует, чтобы описать этот мир. Но они все равно общаются с помощью улыбок, мимики, жестов.

Внезапно со двора доносится громкий окрик. Это Фредрик. Услышав его, мальчишки вихрем выносятся из коровника и мчатся обратно на кухню. Элин улыбается при виде Марианны и Алисы, которые, взявшись за руки, не спеша бредут к выходу.

Сама Элин остается. Она отступает к стене и, подняв фотокамеру, пытается поймать в кадр все внутреннее помещение вместе с коровами. И внезапно спотыкается о торчащий край половицы. Она в недоумении смотрит под ноги. Потом наклоняется и медленно проводит рукой по грубым занозистым доскам пола. Кажется, их никто не менял за эти годы. Она замечает одну, чуть выступающую над прочими, и осторожно надавливает. Доска легко поддается, и у нее захватывает дух.

В тайнике под полом все еще лежат запылившиеся бутылки с выпивкой, те самые бутылки, которые много лет назад спрятал здесь Лассе. Одну за другой Элин достает бутылки и откручивает пробки. Жидкость с бульканьем покидает стекло и просачивается в землю. В нос шибает запах застарелого спирта.

Под бутылками Элин замечает прикопанную банку, в свете люминесцентных ламп поблескивает крышка. Она вытаскивает ее и пытается открыть, но крышка сидит туго. Наконец справляется, запускает руку внутрь и нащупывает свернутые бумажки. Осторожно разворачивает каждую и пытается прочесть, но буквы выцвели настолько, что их не разобрать. Какие секреты она спрятала здесь много лет назад? Элин не помнит. Записки перекочевывают в карман ее куртки.

До чего же странное ощущение – словно она очутилась внутри мыльного пузыря. Элин смотрит на людей за столом, но не может разобрать, что они говорят. Все улыбаются, жестикулируют. Маленькие ручки тянутся к вазочкам с мороженым, бананами и безе. Ложки лихорадочно скребут по блюдцам. Смех заглушает все остальные звуки.

Тот же стол, те же стены. Даже картина, которую они сто лет назад нарисовали все вместе, висит на прежнем месте в своей старой рамочке. Деревья, собака, тракторная колея, птицы. Они рисовали ее вчетвером. Не хватает только Эрика.

Эдвин выглядит страшно довольным – никакого беспокойства из-за того, что вокруг так много людей. Его голова и руки мелко дрожат. Он внимательно ко всем прислушивается, губы растянуты в улыбку. На одном конце стола Эрик и Алиса что-то обсуждают, доверчиво склонившись друг к другу. Смеются, Алиса энергично жестикулирует. Кажется, они ровесники.

Элин наклоняется к Фредрику:

– Сколько лет Эрику?

Он бросает на детей быстрый взгляд:

– Недавно восемнадцать исполнилось. А Алисе?

– Семнадцать.

Молодые люди одновременно встают из-за стола. Алиса говорит Элин:

– Мы ненадолго выйдем, хорошо? Эрик хочет мне кое-что показать.

Она кивает, и парочка выскакивает в прихожую.

Элин подходит к окну и следит взглядом за двумя фигурками, медленно бредущими к дороге в тусклом свете дворового фонаря. Вот они останавливаются и задирают вверх головы. Смотрят на небо. Долго. Должно быть, он показывает ей созвездия.

Марианна стоит возле раковины и моет посуду, рядом высятся стопки тарелок и фаянсовых блюд. Элин встает рядом и начинает вытирать.

– Моя маленькая помощница, – не глядя на нее, улыбается Марианна.

– Ну, теперь не такая уж и маленькая.

– Да уж. Столько лет прошло.

Элин не знает, что еще сказать, и они продолжают молча разбираться с посудой. Младшие ребятишки устали сидеть спокойно и с воплями носятся по дому. Фредрик и Мириам устроились за столом с бокалами вина. Они окликают ее:

– Элин, бросай посуду, Марианна сама справится. Лучше расскажи нам про Нью-Йорк. Обо всех этих высоких домах. Скажи, у вас там действительно совсем нет деревьев?

– Вы можете приехать в гости, и тогда сами увидите. – Элин присаживается рядом с Фредриком.

Он кладет руку ей на плечо.

– Мы с Элин были лучшими друзьями, – говорит он Мириам.

– Навсегда, – произносит Элин, но так тихо, что лишь видно, как шевелятся ее губы.

– Друзьями навсегда, – громко говорит Фредрик, как будто он все-таки понял, что она сказала.

Руки Марианны все еще мокрые, когда она внезапно хватает Элин и тянет ее за собой. Элин послушно идет за ней по лестнице в комнату, которая прежде была ее. Теперь она вся розовая: розовые стены, розовое покрывало, розовые гардины на окнах. Даже гардероб розовый.

– Как здесь красиво, – притворно изумляется она, чув ствуя, как тело пронзает дрожь.

Спертый воздух пахнет старыми духами и лаком для волос. На туалетном столике – пыльные флаконы, выстроенные аккуратными рядами на кружевной салфетке. Тусклое облезлое зеркало в овальной раме. Элин наклоняется и изучает свое отражение. Амальгама кое-где слезла, поверхность испещрена черными точками.

– Это зеркало никуда не годится, – говорит она. – Мы купим тебе новое.

Марианна улыбается:

– Собираешься теперь помогать мне? Хочешь, чтобы все снова стало хорошо?

Элин выглядит растерянной, ее взгляд мечется по комнате, и она судорожно хватается за железную спинку кровати:

– Что ты хочешь этим сказать? Ведь когда я тут жила, все выглядело куда хуже.

– Ничего подобного. Здесь было гораздо лучше.

Элин опускается на кровать. Тихо сидит и смотрит на въевшиеся в старый линолеум пятна.

– Возможно, теперь все станет только хуже… – бормочет она еле слышно, затем выпрямляется и берет Марианну за руку, пытаясь усадить ее рядом с собой.

– Нет, лучше подойди-ка сюда, – говорит Марианна. – Я хочу тебе кое-что показать.

Она выдергивает руку и подходит к гардеробу. Открывает дверцы, и Элин выдыхает в изумлении. Внутри лежат ее старые вещи. Все полки забиты ее старыми вещами.

Марианна вынимает стопку детских рисунков:

– Вот, все твои творения. Я постоянно их пересматривала. Они такие красивые, ты так старательно прорисовывала каждую деталь, несмотря на то что была еще совсем крохой.

Элин принимает из ее рук рисунки и с улыбкой разглядывает. Собаки, кошки, цветы – ее любимые полевые цветы.

– Знаешь, я до сих пор рисую цветы. Ужасно скучала по нашим растениям.

Перед ней почти точная копия рисунка, который она сделала для Фредрика в Нью-Йорке всего несколько недель назад.

– Совсем как те букеты, что ты частенько собирала для меня. Помнишь? – Марианна берет рисунок из ее рук и внимательно разглядывает.

– Да, желтый для радости, голубой для спокойствия и розовый для любви. Это ты сама придумала.

– Только такие выдумки и поддерживают нас на плаву здесь, в глуши, – смеется Марианна.

– Ммм, выдумки и мечты, – вполголоса бормочет Элин и листает стопку дальше.

– У меня была только одна мечта, – говорит Марианна.

– И какая же? – Элин поднимает голову, и их взгляды встречаются.

– Чтобы ты вернулась обратно, – едва слышно произносит Марианна. С ее ресниц срывается слеза и медленно ползет по щеке.

Она опускается на кровать, тяжело и прерывисто дышит, звуки – как из старого будильника, у которого кончился завод.

Элин успокаивающе гладит ее по спине:

– Я все равно не понимаю. Почему ты даже не пыталась со мной связаться, почему ни разу не написала или не позвонила мне?

– А почему ты бросила меня? Почему ты ни разу мне не позвонила?

Они замолкают. В наступившей тишине становится слышно, как поскрипывают стены, как свистит за окном ветер, как веселятся внизу дети.

Марианна кладет голову ей на плечо, Элин проводит ладонью по ее седым волосам.

– Теперь я снова здесь, мама. Я вернулась. Мы постараемся все забыть и начать сначала, – шепчет она.

Их уединение нарушает Фредрик. Он приоткрывает дверь и просовывает голову внутрь:

– Уже поздно. Детям пора домой и баиньки. Они еще маленькие. Иначе скоро начнется хныканье.

– Они еще маленькие, – хором повторяют Элин с Марианной. Им на ум приходит одно и то же воспоминание, и они дружно разражаются смехом.

Все вместе они спускаются вниз. Мириам уже стоит одетая в прихожей, держа на руках самого младшего из детей. Элин гладит его по голове.

– Было так приятно познакомиться с вами, с вашей большой и дружной семьей. Мы тоже сейчас поедем в гостиницу.

Элин берет со скамейки в прихожей свою куртку, надевает и застегивает под самое горлышко. Марианна все время старается держаться рядом с ней. Она теперь меньше ростом, чем помнит Элин. Редкие волосы на голове кажутся совсем хрупкими, словно каждый волосок готов сломаться от малейшего дуновения. Щеки и нос испещрены сеточкой мелких красных сосудов. Мать нерешительно тянет к ней руку. Элин берет ее обеими ладонями. Пожатие Марианны такое слабое, словно она положила свою руку на руку дочери только для того, чтобы дать руке немного отдохнуть.

– Ну что ж, пора прощаться, – произносит старая женщина. Ее взгляд постоянно ускользает, словно она не в силах взглянуть прямо в глаза Элин.

– До свиданья, мама. Но мы скоро снова увидимся, мы продлим наше пребывание в гостинице еще на несколько дней, ведь нам так много еще нужно сказать друг другу, – тихо произносит Элин.

Она обнимает ее, но не получает ответных объятий. Руки Марианны безжизненно висят вдоль туловища, ее бьет дрожь, она смотрит пустым взглядом перед собой. Элин отпускает ее и обнимает Фредрика и Мириам.

С кухни доносится топанье ногой по полу. Звук нарастает и становится все громче. Эдвин. Элин вбегает; он тянется к ней, рука неестественно согнута, но он старается изо всех сил, чтобы дотянуться до нее. Она наклоняется и заключает брата в объятия. От него сильно воняет чем-то затхлым, словно он давно не мылся. Эдвин хлопает ладонью по ее спине. Крепкое, пусть и замедленное похлопывание.

– До свидания, братик, мы скоро увидимся, – шепчет Элин и вытирает слезинку с его щеки.

Когда она выходит во двор, Эрика и Алисы там нет. Громко окликает дочь, но ответа не слышит. Вокруг тихо, как в вакууме.

Элин заворачивает за угол, но во дворе так темно, что она с трудом различает собственные ноги. Земля под ногами неровная, и ступать приходится осторожно. Она бросает взгляд в сторону своего убежища. Интересно, как там все сейчас? Фонарик на телефоне светит слишком слабо. Она видит только усыпанную хвоей землю и густые ветки кустарников.

Вдалеке на дороге мелькает слабый свет. Элин видит двух подростков, которые наверняка уверены, что рядом никого нет. До нее доносится негромкое бормотание, но слов не разобрать. Внезапно Эрик наклоняется к Алисе и, быстро обняв ее, целует в щеку, после чего бегом бросается к машине с уже заведенным двигателем. Алиса машет рукой, когда они проезжают мимо в своем микроавтобусе – такой семье нужно много места. Элин смеется про себя: «Как это похоже на Фредрика – настрогать целую футбольную команду».

Элин идет к дочери по неровной сырой земле. Алиса улыбается и протягивает к ней руки. Элин прижимает ее к себе, и какое-то время они молча стоят и разглядывают окружающие их строения.

– Мне здесь нравится, – едва слышно признается Алиса, прижавшись щекой к ее щеке.

– Что именно? Темнота?

– Всё, твоя прежняя жизнь. Это так здорово.

– Мм, вот только темно. И холодно. Нам пора уезжать отсюда.

Элин прибавляет громкость радио, но Алиса тут же ее уменьшает.

– Давай лучше просто поговорим, – предлагает она.

– О чем?

– Обо всем, что мы здесь увидели, ведь я почти ничего не поняла из того, что вы говорили. Общалась только с Эриком.

– Мне непросто об этом рассказывать. Наверное, я не должна была приезжать сюда, наш приезд всех только взбудоражил.

– Ты серьезно?

– Да нет, я рада, что мы приехали. Только все здесь так печально и уныло. Не замечаешь?

– Нет, не все. Мне здесь нравится. Коровки, двор. И Эрик такой веселый и добрый. Он показывал мне звезды. Мы могли бы вернуться сюда летом, чтобы я увидела все твои чудесные цветы вживую. Чтобы я искупалась в море, Эрик мне все здесь покажет. У меня такое чувство, словно я обрела новую семью. – Алиса счастливо улыбается.

– Представь, она ни разу мне не позвонила, ни разу не написала. Моя собственная мама. Это так странно, – шепчет Элин. Ей тяжело говорить – слова словно режут ее изнутри.

Она снова прибавляет громкость. Алиса молча сидит рядом, время от времени приглаживая ее растрепавшиеся от ветра и пропитавшиеся запахом коровника и кухонного чада волосы.

– Я люблю тебя, мама.

Элин молчит, но когда Алиса в очередной раз проводит рукой по ее волосам, еле слышно отвечает:

– И я тебя.

– Ты ведешь себя точно так же, как она, не замечала?

– Как кто?

– Как твоя мама, моя бабушка. Ты замыкаешься в себе. В этом смысле вы очень похожи.

Элин жмет на газ и едет все быстрее, стремительно преодолевая изгибы шоссе. Алиса нарушает молчание, лишь когда они въезжают в Висбю через Северные ворота.

– Догадываюсь, тебе сейчас не хватает твоей фотокамеры, – говорит она.

Элин кивает.

– На самом деле она тебе нужна, чтобы за ней прятаться. Только ты этого не понимаешь.

– Но у меня довольно неплохо получается. И вообще, кто сказал, что много и усердно трудиться вредно?

Алиса фыркает:

– Когда ты так говоришь, то смахиваешь на алкоголика.

Элин тормозит прямо посреди дороги. Она больше не в силах сдерживать чувства и разражается слезами. Поворачивается к дочери.

– Я люблю тебя, – всхлипывает она. – Я совсем не та кая, как она, и больше не говори мне этого. Никогда.

Алиса отстегивает ремень безопасности и обнимает ее. Они еще долго сидят, сжимая друг друга в объятиях.

– Прости, – шепчет наконец Элин.

– Обещай, что теперь ты больше не будешь от нас сбегать. Обещай, – шепчет в ответ Алиса.

Взъерошенные, в перепачканных глиной ботинках, они вваливаются в вестибюль гостиницы. Элин внезапно останавливается:

– Надо заказать что-нибудь перекусить, я едва притронулась к еде.

Алиса качает головой:

– Ты как хочешь, а я отправляюсь спать. По-моему, я сейчас готова уснуть даже стоя. – Она широко зевает, но прежде, чем шагнуть в кабину лифта, машет рукой в сторону бара: – Глянь-ка, там кто-то есть. Неужели это наш папа?

Алиса нажимает на кнопку и, прежде чем двери за ней закрываются, успевает послать матери воздушный поцелуй.

Элин остается стоять, устремив взгляд на бар. Алиса права, эти густые, коротко подстриженные каштановые волосы с проседью очень похожи на его. И шея, и то, как он наклоняется над барной стойкой, держа за ножку бокал с вином. Обтянутые черной рубашкой плечи, небрежно закатанные рукава. На нее внезапно накатывается тоска, чувство одиночества кажется почти невыносимым.

Помещение бара наполняет спокойная фортепьянная музыка. Приглушенно жужжит кофейный автомат. Элин нерешительно делает несколько шагов вперед. Мужчина сидит здесь один на высоком барном стуле. Остальные стулья пустуют. В зимнем саду ни души.

Внезапно он поворачивает голову и оглядывает помещение. Сердце Элин делает кульбит, когда она видит профиль. Ее начинает колотить дрожь.

– Сэм, это ты?

Ее голос настолько слаб, что он ее не слышит.

Она подходит ближе:

– Сэм!

Он встает и с серьезным лицом идет к ней. Останавливается и касается ладонью ее щеки. Они молча смотрят друг на друга.

– Прежде мне ни разу не доводилось видеть тебя плачущей, – очень тихо произносит он. – И я никогда не видел тебя такой растрепанной. Ты такая красивая.

– Почему ты здесь?

– Ты послала мне сердечко.

– Но ты же никогда не отвечал на подобные сообщения?

– Верно, но именно это пробудило во мне воспоминания. Я позвонил Алисе, она мне все рассказала.

– Значит, теперь ты знаешь?

Сэм кивает и делает глубокий вдох:

– Почему, Элин? Почему ты никогда ничего мне не рас сказывала?

Элин тут же замыкается в себе, ее лицо каменеет, она судорожно ловит губами воздух.

– Не знаю, просто так вышло. Но теперь я снова здесь, снова дома! – наконец выпаливает она на одном дыхании.

– Нет, пока еще не дома, – шепчет он и целует ее в щеку. Потом притягивает ее к себе, крепко обнимает и гладит по спине. – А вот теперь ты точно дома.