Эзра, в своем репертуаре, и именно этим утром она решила перебрать свою коллекцию костей. Большие кости. Маленькие кости. Окровавленные кости. Кости с остатками плоти. Вонючие кости. Кишащие червями кости.

На любой вкус и цвет.

Судя по выражению лица нашей оцепеневшей гостьи, Эзра уверенно прокладывает себе путь к гильотине из железа и пламени.

— Твоя подруга проснулась, — говорит Эзра, обдирая пальцами мясо с небольшой косточки.

Она бросает ее в одну из кучек и сует большой палец в рот, обсасывая остатки мяса. Старого, гнилого мяса.

Еще немного и меня стошнит.

Она тянется через стол и хватает еще одну кость, подносит ее к носу и глубоко вдыхает. Шумно.

Резко вздыхаю и поспешно забегаю Эзре за спину.

— О, не обращайте на нее внимания, — говорю, выдавливая самую любезную улыбку. Опускаю руки Эзре на плечи и слегка их сжимаю, намекая на то, что пора остановиться. — У нее старческий маразм.

Бум.

В лоб прилетает куриное крыло, разлагающееся, липкое мясо прилипает как клей. Оно медленно сползает по моему лицу и падает на пол.

Моргаю, широко улыбаюсь и любезно предлагаю:

— Чай?

Спустя десять минут Эзра, женщина и я сидим за столом, заваленным костями. Из глиняных чашек поднимается пар, наполненный ароматом смеси трав, купленных на рынке, а не из личной коллекции Эзры. Тем не менее, женщина берет свою чашку со стола и подозрительно осматривает ее, прежде чем сделать маленький, нерешительный глоток. Не могу ее винить. Наверное, я бы сделала то же самое.

— Где я? — спрашивает она, нервно оглядывая хижину.

— Недалеко от деревни. Это наш дом. Я была там… — замолкаю, смягчаю тон и стараюсь подобрать слова. — Мы не хотели оставлять Вас там. Но не знали, где Вы живете, поэтому принесли сюда, — сглатываю ком, образовавшийся в горле. — Сочувствую Вашей потере.

Ее плечи опускаются.

— Аника была моей дочерью, — облака эмоций скопились у ресниц. Она ставит чашку на стол и проводит пальцами по шершавой ручке, затем поднимает голову и смотрит прямо на меня. — Она не была Проклятой. Я бы знала, если бы у нее был этот недуг. Я же ее мать, ради Богини Света.

Эзра цокает.

Женщина с подозрением смотрит на нее.

— Она набожная, — вмешиваюсь, пытаясь ее прикрыть. — В детстве, нам каждый раз прилетало по голове сковородкой, когда упоминали имя Богини Жизни всуе.

Гладко вышло. Мой внутренний критик в ярости от этой лжи.

— Прошу прощения, — шепчет женщина, и слезы катятся по ее румяным щекам. — Аника обожала Богиню Света.

Она тихонько вздыхает.

— Помню, еще совсем крохой, она становилась на колени у кровати и молилась Богине, просила защитить нас. Уберечь от болезней. И чтобы мы всегда были вместе. Она — всё, что у меня было, — каждое слово пронизано невыносимой, пронзительной болью. — А когда вернусь домой, кто будет ждать меня на пороге?

Не знаю, что сказать этой незнакомке, обнажившей свою разбитую душу. И пока она закрывает лицо руками и плачет, во мне растет чувство вины.

Я была там.

И ничего не сделала.

Как и во все предыдущие разы.

Стул Эзры скрипит по деревянному полу, когда она встает, подходит к женщине и обнимает ее — как незнакомка незнакомку, как одна мать другую мать, как одно сердце обнимает другое.

Ближе к вечеру, провожаю женщину, которую зовут Мирабель, в деревню. Когда мы подходим к ее скромному дому с пустым крыльцом, меня накрывает волна вины, едва не сбивая с ног.

Я бы могла попытаться спасти девочку.

Но не сделала этого.

Я ничего не сделала.

Днем улица Поттер — самая оживленная в городе. В центре раскинулся рынок, состоящий из вереницы импровизированных палаток. Продавцы громко кричат, зазывая покупателей и предлагая попробовать свой товар, пощупать ткани или что-то еще из ассортимента. Время от времени вспыхивают споры о качестве или цене — солдаты посмеиваются над этим, но никогда не вмешиваются. По обеим сторонам улицы, восточной и западной, стоят вплотную друг к другу каменные здания, заполненные множеством разнообразных лавок, словно на широком гобелене: кузнецы, торговцы, менялы, мастера самых разных ремесел.

В отличие от вчерашнего дня, Меристоун сегодня бурлит жизнью. Дети разных возрастов гоняются друг за другом, наполняя воздух смехом. Неподалеку, поет мужчина, мягким, как роса голосом, перебирая струны лютни. Вокруг него собралась небольшая толпа, хлопая в ладоши в такт песне о возлюбленной, чьи волосы сотканы из ночи, а глаза словно горящие угли.

Образ мужчины в плаще не выходит у меня из головы. На мгновение, мне даже кажется, что я его вижу, чувствую его пронзительный темный взгляд, а запах его магии щекочет мой нос. Магия, которую я чувствовала в тот день — принадлежала ему. Думаю, он Проклят Воздухом. Это его магия питала пламя, заставляя его разгораться быстрее. Но зачем он это сделал?

Пытался ли он положить конец ее страданиям?

Или он был их причиной?

Прикусываю нижнюю губу, ожидая, что мой внутренний голос подскажет ответ, но он молчит. Возможно, лучше забыть об этом незнакомце. Эзра не раз предупреждала, что не стоит гоняться за призраками.

Вздохнув, смотрю на свою плетеную корзинку и вхожу в пекарню, колокольчик над дверью оповещает о моем прибытии. Меня окутывает теплой волной и ароматом поднимающегося теста, пока я разглядываю всё разнообразие свежеиспеченного хлеба, булочек и десертов, выложенных на скошенных полках.

За прилавком стоит Джозеф, владелец магазина. Он поворачивается, чтобы поприветствовать меня. Под его седыми, жесткими, как проволока усами появляется добрая улыбка, а затем он отряхивает руки о фартук, поднимая в воздух облачко муки. Для человека, владеющего пекарней, Джо на удивление стройный и подтянутый — совсем неплохо, учитывая, что ему за семьдесят. Он подходит к прилавку, слегка прихрамывая.

— Доброе утро, дорогая. Я надеялся, что ты скоро заглянешь, — говорит он, с привычным блеском в глазах, потирая при этом ноющее бедро.

— Доброе утро, Джо. Извини, что так долго. Эзра только сегодня утром смогла приготовить.

Достаю из корзинки маленький прозрачный пузырек — внутри перекатывается белая маслянистая субстанция. Надеюсь, Джо не откроет его, пока не придет домой, потому что у этой партии особенно сильный рыбный запах. Ставлю пузырек на прилавок.

— О, ничего страшного. Я знаю, что она занятая девушка, — любезно говорит Джо, берет пузырек и держит его очень осторожно, словно это золото.

Улыбаюсь при слове «девушка». Джо и Эзра дружат с юности, и каким-то образом, несмотря на годы, он всё еще видит ее такой — молодой, дерзкой девчонкой. В молодости он трижды делал ей предложение, и хотя она каждый раз ему отказывала, их дружба оставалась нерушимой. Джо отлично бы вписался в нашу маленькую странную семью.

Я часто думаю, почему Эзра так и не согласилась. Впрочем, как человек, который не планирует выходить замуж — никогда — не могу ее винить. Каждый раз, когда думаю о браке, мне становится… дурно. Не знаю точно, почему, но чувствую, что это связано с моим Проклятием. Что бы сделал мой муж, когда узнал правду о своей застенчивой невесте? Без сомнения, отправил бы меня в одностороннее путешествие на гильотину из железа и пламени.

Нет, спасибо. Меня и так всё устраивает.

Джо собирает разные хлебобулочные изделия, заворачивает их в белую ткань и протягивает мне.

— Вот, дорогая. Я добавил еще одну буханку лукового хлеба — знаю, это ее любимый.

Улыбаюсь, беру еще теплую выпечку и кладу в свою корзину.

— Его все обожают, Джо.

И это чистая правда. За луковым хлебом Джо обычно выстраивается очередь на всю улицу. И в случае крайней необходимости, может стать ценным ресурсом для бартера среди жителей деревни, мне и самой уже доводилось им расплачиваться, хоть было и немного жаль — настолько этот хлеб хорош.

— Сколько с меня? — тянусь за кошельком.

Он качает головой.

— Снадобье — лучшая оплата, — он легонько хлопает себя по бедру. — Помогает старым костям не развалиться.

Улыбаюсь.

Мы немного говорим, пока он месит очередную порцию теста, и после довольно продолжительного, но приятного прощания, я выхожу из пекарни и иду по улице, обходя стороной торговцев, ясно давая им понять, что незаинтересованна в их товаре.

Сбоку от голого куста сидит женщина, примерно моего возраста, с маленьким ребенком на руках. Малыш жует свой рукав. Губы у обоих бледные и сухие, а волосы женщины на макушке заметно поредели. Ее одежда изорванная и потрепанная, словно она ввязалась драку с колючим кустом рядом с ней. Она смотрит на меня, и в ее потускневших глазах читается голод, тот же взгляд отражается и в глазах ребенка.

Прохожие бросают на нее косые взгляды, выкрикивают оскорбления, осуждая ее жизнь — о которой, я уверена, они ничего не знают.

Присаживаюсь на корточки, роюсь пальцами в корзине через замотанную ткань, и вытаскиваю луковый хлеб — еще теплый.

— Вот, — предлагаю женщине, жестом приглашая взять хлеб.

Она лишь пристально смотрит на меня, наверняка пытаясь понять, чего ей будет стоить мое предложение.

— Можете взять, — успокаиваю я ее.

Она осторожно берет у меня буханку, дрожащие пыльцы выдают ее неуверенность.

— Спасибо, — отвечает она, осторожно отрывает кусок и отдает его мальчику.

— Не за что.

Смотрю на маленького мальчика, он одаривает меня зубастой улыбкой, прежде чем перевести взгляд на хлеб и облизнуть свои маленькие губки. Медленно подносит его ко рту, а когда пробует, его маленькое тело дрожит от восторга.

— У вас есть дом, место, куда вы можете пойти? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Больше нет.

— Есть родные? Кто-то, кто может приютить вас с ребенком?

— Нет, мы остались одни. Мой муж был Проклят… и король забрал его у нас.

В ее словах не было ни ненависти ни гнева — только огромная, мучительная пустота.

— Мне очень жаль, — говорю, опустив взгляд.

Рядом с моей ногой по невидимой линии ползет муравей. Он послушно возвращается к своей королеве, неся на спине кусочек листочка. Эта аллегория не ускользнула от меня — добровольно или по принуждению, мы все служим королю — казнившему отцов и маленьких девочек.

Смотрю на женщину, а затем на ребенка. Вот результат нашей покорности.

— Его стихией был Воздух, — произносит женщина, протягивая руку к небу. Ребенок поднимает взгляд, маленькие глазки следят за каждым ее движением.

Моргаю, немного опешив. Люди не говорят открыто о Проклятиях, но эта женщина говорит, и я… я благодарна ей за откровенность. Благодарна просто слышать, как кто-то говорит об этом. Словно это в порядке вещей.

Она пронзительно смотрит на меня, словно заглядывая в душу, и спрашивает:

— У тебя есть близкий человек, отмеченный Проклятием?

Инстинкт самосохранения кричит, чтобы я солгала, и поэтому, естественно, отвечаю:

— Да.

И как бы глупо ни было выдавать эту информацию незнакомке, чувствую невероятное облегчение. Гордость.

— Тогда я буду молить богов, чтобы ты никогда не узнала, каково это — видеть, как их пожирает пламя.

Ее слова вызывают дрожь по коже, но не из-за предостережения, которое она озвучила, — нет, просто ее слова кажутся такими… пророческими. Возможно, еще и мой недавний кошмар сыграл свою роль.

— Эй! Крестьянская шлюха! Попрошайничать на улицах короля запрещено! — рявкает солдат, его металлические доспехи звенят, пока он направляется к нам — здоровый мужик, упивающийся своей властью над беспомощной женщиной и маленьким ребенком.

Вот кого выбрал король сражаться за него.

Встаю и заслоняю их собой, словно щит против цепного пса, взращенного королем.

Женщина нежно сжимает мою руку.

— Пожалуйста, нам не нужны неприятности. Мы уйдем, — шепчет она.

Оборачиваюсь и вижу, как женщина берет мальчика за руку и быстро ведет его по улице, усеянной коричневыми и желтыми пятнами только что опавших листьев. Солдат, бросив на меня грозный взгляд, разворачивается и уходит.

Когда он поворачивается ко мне спиной, показываю ему средний палец, а затем неторопливо направляюсь к старому каменному зданию на углу улицы.

Над головой скрипит ветхая деревянная вывеска, которую легкий ветерок раскачивает взад-вперед. Название «Хромая Кобыла» написано простыми черными буквами, словно в попытке рассеять раздвоение в глазах у постоянных посетителей, злоупотребляющих здесь выпивкой. Эта таверна не самое лучшее заведение в городе. Она славится своим пивом, которое по вкусу напоминает лошадиную мочу, не самыми знойными барменшами и обилием карманников.

С трудом толкаю деревянную дверь на провисших петлях, со скрипом царапая дном пол. Переступаю порог и чувствую, как подошва ботинок прилипает к широким деревянным доскам. Поднимаю ногу и смотрю на прилипшую грязь, та же липкая субстанция прокрывает весь пол в зале. В нос бьет резкий запах прокисшего эля.

Я морщусь.

— Похоже, вчера тут была целая толпа, но, думаю, этого следовало ожидать, учитывая, что было полнолуние, — говорит Калеб, шлепая мокрой шваброй по полу, с кухонным полотенцем на плече.

Кроме Калеба, меня и нескольких мышей, в таверне никого нет. В камине не горит огонь, и прохладный ветерок, спускающийся по дымоходу, гуляет по зданию. Но он, похоже, только рад этим порывам прохлады. Его лоб блестит от пота, а щеки раскраснелись.

Его слова многое объясняют: Богиня Света была дочерью Луны, поэтому полнолуние считается хорошим предзнаменованием, и люди обычно празднуют. В летние месяцы, когда солнце в зените своей силы, празднования устраиваются в честь Лорда Света, наследника Солнца.

— Это точно, — отвечаю ему.

Подхожу к барной стойке и ставлю корзину на свежевымытую поверхность. Сама стойка представляет собой просто деревянную доску, установленную на двух бочках по краям. За барной стойкой у стены расположена пирамида из бочек в три ряда, в них хранится печально известное пойло — в некоторые вставлены краны.

— Еще не жалеешь, что взялся за эту работу? — спрашиваю, присматриваясь к стульям в поисках самого чистого.

— Кто-то должен приносить деньги в дом, — говорит он, подмигнув, а затем продолжает драить пол. Он останавливается и смотрит на меня. — Хочешь, принесу тебе выпить?

— Тебе придется заплатить, чтобы я выпила это, — фыркаю.

— К этому вкусу нужно привыкнуть, — усмехается Калеб.

С вызовом поднимаю бровь.

— Не верю, что можно привыкнуть к вкусу лошадиной мочи.

— Ты удивишься.

Он ухмыляется, запихивает потрепанную швабру обратно в ведро и тащит его к задней двери, используя ручку метлы для управления. Мышцы на его предплечьях напрягаются, когда он поднимает ведро, распахивает дверь плечом, и выплескивает грязную воду в переулок.

Ведро на колесиках — одно из изобретений Калеба, которое он смастерил для хозяйки таверны, пожилой женщины. Больная спина больше не позволяет ей поднимать тяжелое ведро, а ей так хотелось продолжать заботиться о таверне, и колесики дали такую возможность.

В этом весь Калеб — всегда старается сделать жизнь людей лучше.

Когда он возвращается с пустым ведром, я быстро подхожу к нему и накрываю ведро рукой, собираясь призвать воду.

Калеб отталкивает мою руку.

— Нет, Сейдж, не здесь, — он начинает говорить тише. — Что, если кто-нибудь увидит?

Демонстративно осматриваю пустую таверну, затем наклоняюсь и с наигранно серьезным тоном произношу:

— Не думаю, что мыши кому-нибудь расскажут.

Как по команде, мимо пробегает мышь, ее маленькие коготки цокают по половицам. Она ныряет между двумя бочками, несомненно, возвращаясь в свой прогрызанный домик в стене.

Мы с Калебом уставились на то место, где скрылась мышь, и расхохоталась.