Немного странно осознавать, как расстояние может изменить твой взгляд на вещи, заставляя посмотреть на них под другим углом. Где-то в глубине души я, конечно, понимала, что наша хижина небольшая, но никогда особо не задумывалась об этом. Если бы меня спросили раньше, я бы ответила, что здесь достаточно места для нас троих. А сейчас, стоя прямо перед хижиной, внезапно осознаю — она действительно маленькая. Просто крошечная. Особенно по сравнению с огромным поместьем, в котором я прожила последние несколько недель.

Но одно остается неизменным — это мой дом.

Направляюсь к входной двери, Вон следует за мной, неторопливо поспевая своими длинными ногами за моим быстрым шагом. Под терракотовым цветочным горшком спрятан запасной ключ. Из горшка торчит безжизненная, засохшая и хрупкая шелуха увядшего растения. Понятия не имею, что это за растение — его посадила Эзра, а значит, даже самым отважным смельчакам стоило бы обходить его стороной. Но этот экземпляр оказался особенно жутким, потому что к нему не притронулась даже саранча, нагрянувшая этим летом целыми полчищами. А эти маленькие поганцы сжирали абсолютно всё. Неудивительно, что она выбрала именно этот горшок для тайника с ключом.

Впрочем, ключ мне и не нужен. Поворачиваю ручку, и дверь распахивается — мы никогда не запирали хижину.

На то есть две причины. Во-первых, дом находился в стороне от проторенных троп, надежно укрытый в самой чаще леса. Он хорошо спрятан — что мог бы подтвердить пьяный Калеб, возвращаясь после бурной ночи или на следующее утро, когда наконец находил дорогу домой. Ну а во-вторых замок сломан — Калеб постарался… ну, и отчасти я. Но готова взять на себя разве что самую малую часть вины.

Это случилось около пяти лет назад, когда Эзра была в отъезде, и мы остались без родительского присмотра — если то, что делала Эзра, можно было так назвать. В тот день Калеб спал дольше обычного. А когда наконец проснулся, вышел на улицу по нужде. И поскольку из одежды на нем были только трусы, а январское утро выдалось особенно морозным, мне показалось отличной идеей запереть за ним дверь.

Справедливости ради, я собиралась продержать его там совсем недолго, а потом впустить обратно — после того, как хорошенько посмеюсь. Но оказалось, что мистер Солнышко в тот день встал не с той ноги. Он взбесился и просто вышиб дверь ногой, сломав и замок, и часть дверного наличника. Калеб бросился за мной, словно бык за матадором, а я удирала со всех ног, умирая со смеху.

Улыбаюсь и, переступая порог, провожу рукой по сломанному наличнику, который мы так и не заменили. Он всё еще здесь, напоминает о том, что Калеб когда-то был здесь.

После того, как провожу для Вона экскурсию по нашему дому — что занимает совсем немного времени, так как бо́льшую часть комнат видно прямо с порога, — мы возвращаемся на улицу, чтобы найти подходящее место для упокоения Калеба.

Как жаль, что Эзры нет рядом. Она бы знала, что делать — она всегда всё знает. Но, судя по нетронутому состоянию хижины, ее не было дома уже довольно давно, скорее всего, с тех пор, как мы расстались в Норвуде. А значит, она, вероятно, всё еще в Проклятых Землях, ждет вестей о нашем с Калебом возвращении.

Сердце пронзает невыносимая боль. Отталкиваю от себя эти чувства, заковываю их в лед и сосредотачиваюсь на том, что должна сделать сейчас.

У меня ушло на это какое-то время, но в итоге я нахожу идеальное место — рядом с дровяным сараем, под высоким, бдительным присмотром старого дуба.

Одной из главных обязанностей Калеба было следить за тем, чтобы в хижине и сарае всегда был запас наколотых дров. Как для меня в детстве отдушиной были тренировки, так для Калеба таким спасением стала колка дров. Это занятие давало ему убежище, возможность побыть в тишине и привести мысли в порядок. Давало ему цель. И это был лишь один из множества способов, которыми он заботился о нас.

— Он всегда следил за тем, чтобы сарай был полон дров, — замечаю я, проводя рукой по деревянной стене. Пальцы цепляются за остатки потрескавшейся красной краски.

Как и многое здесь, сарай постепенно проигрывал свою битву со временем.

— Он хорошо о тебе заботился, — наконец отзывается Вон после того, после недолгого молчания. — И за это я буду вечно перед ним в долгу.

Поворачиваюсь, прислоняюсь спиной к стене сарая и сгибаю одну ногу, упираясь в доски каблуком ботинка. Затем смотрю на Вона, постукивая костяшками пальцев по дереву.

— Однажды мы его перенесли. Раньше он стоял… — киваю на север, — …вон там, — поджимаю губы, задумчиво скривив их в сторону. — Это была моя идея. Веришь или нет, но в тринадцать лет у меня был период, когда я вела себя как принцесса. Ненавидела таскаться за дровами так далеко по зимнему холоду. Поэтому той весной я уболтала Калеба помочь мне перетащить его сюда, поближе.

Не знаю, зачем рассказываю всё это Вону. Вряд ли для него это имеет хоть какое-то значение. И всё же мне хочется поделиться с ним всеми своими воспоминаниями о Калебе — чтобы брат мог жить в памяти кого-то еще. И, сама не знаю почему, от этого мне просто… становится хорошо.

А мне сейчас очень нужно что-то хорошее.

— Меньшего от тринадцатилетней версии тебя я и не ожидал, — Вон улыбается — искренне, от всего сердца.

От этого захватывает дух. Его улыбка кажется до боли знакомой, словно я видела ее уже тысячу раз прежде — и всё же никак не могу вспомнить, где и когда. Вон ведь не из тех, кто часто улыбается. Не знаю, почему у меня возникает такое чувство, но то, как он выглядит прямо сейчас…

Тело реагирует само по себе. Словно обретя собственную волю, я внезапно оказываюсь прямо перед ним, ладонь прижимается к его щеке, а взгляд мечется между его обсидиановыми глазами.

— Иногда… — сглатываю и опускаю взгляд, пытаясь подобрать правильные слова. Я запнулась, потому что то, что собираюсь произнести, лишено всякого смысла, и всё же оно само рвется наружу. Снова поднимаю на него глаза. — Мне кажется, будто я знала тебя раньше.

Улыбка исчезает с его лица, уступая место эмоции, которую могу описать лишь как… надломленность. Его рука накрывает мою, окутывая своим теплом.

— Раньше чего?

На первый взгляд, вопрос кажется довольно простым, но то, как он изучает меня, — с такой пристальностью, — понимаю, что всё гораздо сложнее.

Снова и снова прокручиваю в голове его вопрос, пытаясь отыскать ответ. И, когда ничего не нахожу — ищу снова. По-прежнему пустота.

В отчаянии качаю головой и обреченно шепчу:

— Я не знаю.

Опускаю взгляд, почему-то чувствуя себя еще более опустошенной. Моя рука выскальзывает. Он позволяет ей упасть.

Между нами повисает тишина. Легкий ветерок обдувает нас, отбрасывая пряди волос в сторону. Контраст между нами никогда не был таким очевидным. Его волосы — цвета обсидиана, а мои — цвета мягкого снега. Мы стоим так какое-то время, не говоря ни слова, погруженные в свои мысли.

Вон нарушает молчание:

— Я скоро вернусь.

Моргаю и поднимаю на него взгляд. На его лице снова то самое выражение, которое я уже видела раньше, но никак не могла подобрать ему определение, потому что он всегда тщательно его прятал. Но сейчас его маска дает трещину, и я наконец понимаю в чем дело. Это четко читается в его черных глазах, в жесткой линии напряженной челюсти, и становится понятно, что мой ответ стал солью, щедро насыпанной в глубокую рану. Взгляд пронзительный. Обнаженный.

Мучительный.

Как только пытаюсь потянуться к нему, он снова надевает маску, кивает вместо прощания — и исчезает.

Копать верхний слой почвы было легко, но из-за спрессованной глины под ним кажется, будто я вгрызаюсь в камень. Переношу вес тела с ноги на ногу, с силой загоняя штык лопаты всё глубже в землю. Налегая на длинный деревянный черенок, как на рычаг, выворачиваю ком земли и бросаю его в кучу сбоку. Я вырыла яму примерно в метр глубиной, а с одного края, пожалуй, даже больше. Вытираю блестящий от пота лоб, не дав соленой капле скатиться в глаз. Игнорирую желание размять ноющую спину, игнорирую жжение перетруженных легких, и продолжил копать. Телу, возможно, и нужна передышка, но разуму — нет.

Свожу работу к простому механическому процессу. Один взмах лопатой за другим. Вот и всё. Не задумываюсь о том, что делаю — в голове спасительная пустота. А когда спрашиваю себя: «Зачем я копаю?», мозг мысленно пожимает плечами и отвечает: «Не знаю». И поэтому я просто копаю. И копаю. И копаю.

Когда от постоянного трения о деревянную рукоять на ладонях лопаются мозоли, я стискиваю зубы и продолжаю копать. Полностью растворяюсь в этом процессе, почти не обращая внимания на то, что Вон, по идее, уже должен был вернуться.

Издаю сдавленный стон, когда лопата наотрез отказывается входить глубже. Неужели я думала, что глина была твердой? Это препятствие — чем бы оно ни было — куда хуже. Начинаю обкапывать эту штуку по кругу, разгребая удерживающую ее землю, словно это какой-то драгоценный камень. Хотя, слово «камень» и на половину не отражает сути. Это скорее валун — здоровенный, уродливый, серый валун. Свирепо смотрю на него — как он смеет мне мешать? Опускаюсь на колени и начинаю рыть землю пальцами, как безумная собака, откапывающая зарытую кость. Земля летит из-под рук во все стороны. Расчищаю всё больше и больше, обнаруживая, что глыба только увеличивается в размерах.

— Проклятье! — цежу сквозь зубы, осознавая, что камень явно уходит за границы размеченного мной периметра. Перекатываюсь на задницу и прислоняюсь к боковой стене ямы, сгибаю ногу в колене и кладу на нее руку. В отчаянии бьюсь затылком о земляной срез — почему простая задача должна быть такой сложной? Делаю глубокий вдох и смотрю на проклятое небо, особенно на сверкающее, жизнерадостное солнце.

Испепеляю его взглядом.

Как оно смеет светить сегодня? Оно могло бы светить в любой другой день, но сегодня? Сегодня солнце вообще не должно было всходить. Ему следовало склонить голову в печали, пока небо скорбело бы, окутанное тяжелыми, темными тучами.

Смахиваю слезу, фыркаю и поднимаюсь на ноги. Мне не нужны тучи, чтобы заставить небо плакать — я могу сделать это и сама. Поднимаю руки, чувствуя влагу вокруг себя — в земле, в воздухе. Заставляю ее подчиниться мне, слиться с другими подобными ей частицами, расти и множиться. Накапливаю ее до предела, а затем высвобождаю. Дождь обрушивается вниз, хлещет по голым кронам деревьев, проносится прямо сквозь них к земле, окатывая меня, пропитывая насквозь мои волосы и одежду, смешивая грязью на лице, на руках, на коленях, превращая ее в грязь.

— Видишь? — кричу солнцу, слезы текут по моим щекам. — Вот как это делается.

На этот раз я их не смахиваю.

Позволяю солнцу наблюдать за тем, как я рыдаю в могиле своего брата.

— Сейдж? — раздается голос сквозь легкий стук дождя. Звучит поразительно похоже на голос Эзры.

Наверное, мне просто показалось, потому что это невозможно — она должна была быть в Проклятых Землях. Или одним богам известно, куда еще ее завели странствия.

Голос Эзры раздается снова.

— Прочь, — говорю, прогоняя видение. Я лежу на спине в вырытой мной яме, насквозь пропитанная грязью. Камень подо мной впивается в бок, словно от него и без того мало хлопот.

Из-за края обрыва выглядывает голова с седыми волосами и белыми глазами, вырезанная вручную трость указывает в мою сторону.

— Вот это находка!

— Эзра! — резко сажусь, широко раскрыв глаза. Вскакиваю на ноги, голова идет кругом от внезапного перехода из горизонтали в вертикаль.

— Да-да, привет, привет. А теперь брысь в сторонку. Этой старой птичке хочется получше изучить этот чудесный экземпляр, — говорит она вместо приветствия, опускаясь на колени и сползая вниз, гибкая, как двенадцатилетняя девчонка.

Удивительно, как камни на нее действуют. Словно они ее личный источник вечной молодости, и даже будучи слепой, она чудесным образом может их чувствовать. Камни, ради Пита — кем бы ни был этот Пит²².

Она сует свою трость в мои грязные руки, глядя белыми глазами куда-то сквозь меня. Плюхается на колени и склоняет голову набок.

— О да, весьма многообещающе. Если бы мне только…

Эзра снимает шарф и начинает осторожно стирать грязь, словно полирует алмаз — изысканный и редкий. Она замирает, ее костлявые, изуродованные артритом пальцы широко растопыриваются, подергиваясь в предвкушении, словно она вот-вот отведает сочный стейк. А затем подается вперед и прижимается к нему ухом. Внезапно она резко выпрямляется, щека перепачкана грязью.

— Знаешь, что это?

— Камень? — спрашиваю, хотя ее бурный восторг заставляет в этом усомниться.

Но ведь это Эзра, и я сильно сомневаюсь, что это тайный проход в какой-то запретный мир. В конце концов, это — на всякий случай бросаю на него еще один взгляд — просто чертов камень.

— Цыц, дитя. Не смей его оскорблять, — отчитывает она, прижимая ладони к камню, словно у него есть уши, словно он может слышать мои мысли — хватает и того, что их слышит она.

Казалось бы, прожив с Эзрой всю жизнь, пора бы уже привыкнуть к ее странным выходкам, но нет, я всё еще им удивляюсь. И вряд ли когда-нибудь перестану. И всё же, где-то в глубине души благодарна за это.

Эзра подается вперед и снова прижимается к камню ухом, прислушиваясь, одни боги знают, к чему.

— Угу, — говорит она камню, прежде чем снова повернуть ко мне измазанное грязью лицо, ее молочно-белые глаза сужаются, словно она может видеть. — Зачем ты пытаешься его выкопать?

Мой рот изумленно приоткрывается. Поспешно захлопываю его.

— Потому что он мне мешает.

— Забавно. Он говорит о тебе то же самое, — Эзра хохочет, нежно похлопывая камень морщинистыми руками, словно они две старушки-болтушки.

Закатываю глаза.

— Как ты здесь оказалась?

— Вон перенес сквозь тени, — бормочет она себе под нос механическим тоном, ее мысли явно заняты чем-то другим.

Оглядываюсь, пытаясь его найти, но его нигде нет. Сглатываю, понимая, что дальше будет самое трудное. Я боюсь произнести эти слова, а мой мозг еще даже не успел их сформулировать. Вместо этого начинаю с вопроса, опустив взгляд в землю.

— Ты знаешь?

Эзра замирает. Ее руки каменеют, а сгорбленные плечи опускаются еще ниже.

— Знаю, — она медленно поднимается на ноги и протягивает мне перепачканную руку. — Пойдем внутрь. И ты мне всё расскажешь. Абсолютно всё.

Беру ее за руку, и мы направляемся к хижине.

После того как развожу огонь и переодеваюсь из мокрой, грязной одежды, мы устраиваемся на нашем старом месте на диване. В руках — чашки с дымящимся чаем, на коленях — сшитое вручную лоскутное одеяло.

И я рассказываю ей.

Всё.

От начала до конца.

И мы вместе плачем.