Моргаю. Один раз, другой — как будто этого хватит, чтобы разогнать тьму перед глазами.

Бесполезно.

Провожу ладонью перед лицом. Не вижу ее — вообще ничего не вижу. С трудом проглатываю подступающий страх, стараясь не поддаваться панике.

Чувствую себя так, словно парю. Волосы плывут в воздухе под действием какой-то чужой, невесомой силы. Прохладный воздух касается шеи. Ступни безвольно висят в невесомости — под ногами нет опоры.

Гравитация здесь не имеет власти — где бы ни находилось это «здесь».

Внезапно передо мной вспыхивает свет, ослепительный, как утреннее солнце, рассеявшееся по глади тихого озера. Вскидываю руку, прикрывая глаза.

— Кто ты? — спрашивает целый хор голосов в унисон — все женские. Юные и жизнерадостные. Сладкие, искрящиеся жизнью, словно бокал лучшего игристого вина. И пусть мне никогда раньше не доводилось пробовать игристое вино, хочется еще. Облизываю губы. Не терпится услышать их снова.

— Сейдж, — отвечаю, но мой спокойный голос быстро гаснет в пустоте.

Медленно опускаю руку, желая увидеть, откуда доносятся голоса и связаны ли они с этим ослепительным, ярким светом.

Глаза начинают привыкать к свету, вернее, само свечение становится не таким ярким, оно сжимается, постепенно обретая форму силуэта, пока передо мной не предстает женщина — стройная, с мягкими изгибами и залитая нежным золотым светом. Ее волосы струятся по спине, добавляя еще больше очарования. На ней простое платье, но то, как ткань облегает хрупкую фигуру, делает его идеально сшитым — ни единой складочки или торчащей нитки. Всё безупречно. Идеально. Подол расходится на бедрах, приоткрывая длинные ноги. Как и она сама, ее платье сияет золотом.

Но именно от ее лица перехватывает дыхание.

Потому что это лицо… оно мое. Тот же прямой нос со слегка вздернутым кончиком. Те же миндалевидные глаза и четкая линия узкого подбородка.

У этой ослепительной женщины мое лицо.

— Неверно, — произносит светящийся силуэт, голоса больше не искрятся, в них больше нет сладости. Теперь они отдают горечью, полные презрения. Вздрагиваю от этого звука, как сорванный с ветки лист.

Ее силуэт мерцает, свет то затухает, то вспыхивает неровными волнами. С каждым мерцанием она тускнеет, словно угасающее воспоминание. Она исчезает.

— Подожди! — кричу я, протягивая руку, но слишком поздно. Она исчезла, вновь погрузив мой мир во тьму.

Вздрагиваю, когда вдали раздается грохот рушащихся скал и сдвигающейся земли. Это обвала, звук надвигающейся разрушительной мощи, и он с ревом несется прямо на меня. Что-то содрогается, и та неведомая сила, что удерживала меня в невесомости, внезапно исчезает.

Отчаянно барахтаюсь, пытаясь нащупать хоть что-нибудь, за что можно ухватиться. Хоть что-то. Но в этой пустоте, в этой бесконечной бездне нет ничего.

Я падаю. И это падение бесконечно.

Словно тот самый ночной кошмар, полный ужаса, где ты летишь в пропасть и никак не можешь разбиться — страх неминуемой гибели пожирает тебя заживо. И сейчас я чувствую, как он разъедает меня изнутри. Здравомыслие, за которые я судорожно цепляюсь, начинает давать трещины и рассыпаться в прах.

Кричу, или, по крайней мере, мне так кажется, но с губ не слетает ни звука.

Я застряла здесь, в вечной борьбе с гравитацией, не имея представления о том, когда это закончится, если вообще закончится.

Паника сжимает горло, перекрывая доступ воздуха. Легкие горят от боли. Куда делся кислород? Я не могу дышать… не могу дышать! Царапаю горло, глубоко впиваясь ногтями в кожу. Внутри словно барьер — мне нужно выбраться отсюда.

Разум вспыхивает тревожными сигналами, умоляя о спасении, умоляя о живительном глотке воздуха.

Но его нет.

Паника отступает, уступив место покорности. Тело начало отключаться, и на смену животному страху приходит умиротворение.

Вот так.

Вот так я умру.

В тот самый момент, когда эта мысль оседает в голове, пространство взрывается от пульсации чистой, первозданной мощи — необъятной и божественной — заставляя тьму отступать, склоняться, прятаться.

Лишь одно существо способно поставить на колени черную бездну.

В этот момент я понимаю — это Смерть.

Но я не боюсь его. Протягиваю руку, принимая свою участь.

Он обхватывает меня, притягивая в свои стальные объятия — те, что властно заявляют о своих правах, те, что уже никогда не отпустят. Его ладонь скользит по моему горлу, залечивая боль растерзанной кожи. А когда он целует меня — так глубоко, так жадно, — я уже не понимаю, чьим воздухом дышу: своим или его.

Мне всё равно.

Судорожно глотаю кислород, изголодавшиеся легкие требуют еще. Что он попросит взамен… мою душу?

Слышу шелест огромных крыльев, чувствую, как разгоряченную кожу остужает порыв свежего ветра.

Тогда приходит осознание — я больше не падаю.