Тру уже засохшую и превратившуюся в корочку кровь влажной тряпкой. На комоде стоит фарфоровый таз, по краю которого вьется изящный цветочный узор. Вода в нем кристально чистая и бодряще прохладная.

Смотрю на свое отражение в зеркале. Волосы превратились в сплошной колтун — последствия встречи с разбойникам и скачки верхом на лошади. В тусклом освещении тесной комнатушки глаза кажутся уже не небесно-голубыми, а скорее лунно-серыми. И это весьма символично, учитывая, что сейчас я испытывала целый калейдоскоп эмоций.

Морщусь и перевожу взгляд от отражения обратно к глубокой ране на руке. Уголок тряпки скользит прямо в нее. Я осторожно вытаскиваю его и, не желая повторять болезненную ошибку, обрабатываю остальную часть раны с особой осторожностью.

Закончив, окунаю ткань в воду, и моя кровь окрашивает ее в красный цвет.

Дорога до города заняла около часа. С гудящими от усталости костями и круглыми от пережитого шока глазами — всё-таки впервые присутствовала при обезглавливании — я отправилась отдыхать, как только Аркин оплатил наши комнаты.

Комната оказалась маленькой, но уютной. Односпальная кровать придвинута к стене, в изножье стоит сундук, набитый запасными одеялами ручной работы. В небольшом камине потрескивает хорошо растопленный огонь. Он наполняет комнату сладким ароматом горящей березы и заливает стены мерцающим медовым светом.

Закрываю глаза.

На мгновение кажется, будто я снова в хижине. Жду, что вот-вот услышу шарканье ног на кухне или стук топора во дворе, но этого не происходит. Лишь приглушенный гул смеха и музыки доносится снизу, сквозь толстые деревянные половицы.

Этот смех снизу напомнил о моей новой большой семье — о сэндвичах из крекеров и подколках между двойняшками. И о бурбоне.

Но, как и Эзры с Калебом, их здесь нет.

Не было ни Харпер, ни Райкера, ни Лиры, ни Сорена.

… ни Вона.

Не знаю почему, но именно сейчас это осознание давит на меня. Возможно, это тоска по прежней жизни — по ее простоте и привычному порядку вещей. Возможно, давит необходимость вернуть Калеба домой. А может, всему виной то, что произошло сегодня ночью.

А может… дело во всём сразу.

По щеке скатывается одинокая слезинка.

Смахиваю ее тыльной стороной ладони, отчаянно борясь с желанием разрыдаться.

Что-то стучит по окну, звук похожий на то, как курица клюет по земле. Похоже на птицу.

Поднимаюсь с потрепанного табурета, чье сиденье продавлено за долгие годы, и подхожу к окну. Пальцам никак не удается уговорить латунную задвижку поддаться. Она идет туго, словно ею не пользовались целую вечность. Прикладываю еще немного усилий и она, наконец, сдается. Тянусь руками к деревянным ручкам и распахиваю створки внутрь комнаты.

Легкие наполняет свежий воздух с едва уловимым запахом дождя.

Там, на самом краю обветшалого подоконника, баюкаемое легким ветром, покачивается черное перо.

Беру его и бережно держу в ладонях. Оно цвета самой темной ночи, припорошенное мерцанием, что сияет, словно звезды. Точь-в-точь как те, другие. Волшебное. Неземное. Как такая прекрасная вещь может принадлежать моему миру? Возможно, и не принадлежит.

Вспомни.

Слово раздается эхом, доносясь в виде призрачной мысли.

Закрываю глаза и поддаюсь этому зову, следуя за ним, как ребенок за матерью. Оно несет меня в ту часть сознания, с которой никогда не удавалось установить связь. Это похоже на огромный каньон, где можно кричать, кричать и кричать, но так и не дождаться ответа. Эта часть меня всегда была пуста — дом без мебели, без обитателей. Безжизненная, звенящая пустота. Мой собственный Бесконечный Туман.

Раздается громкий стук в дверь. По ту сторону звучит голос Аркина:

— Я принес тебе поесть.

Хотя перо выглядит хрупким, на самом деле оказывается совсем иным. Жестким. Прочным. Несокрушимым. И всё же я бережно кладу перо в корсаж, прежде чем подойти к двери.

Иду не спеша — теперь, когда Аркин знает, что я Проклята, его присутствие определяет мой темп. Учитывая, кому он служит, это не предвещает ничего хорошего.

Здоровой рукой отпираю дверь и отступаю назад, предоставляя Аркину достаточно пространства, чтобы войти. Как и Вон, он не просто занимает пространство — он его подчиняет.

Мне вспомнилась наши первая встреча, и все те мужчины, что пресмыкались перед ним в бассейне купальни, словно змеи, выставляя свои брюхи, чтобы погреться в лучах его внимания.

Аркин ставит деревянный поднос на прикроватный столик, уверенным движением попутно сдвигая в сторону несколько книг. На нем длинный серый камзол, выглядящий совершенно новым, и, как и вся его одежда, безупречно сидит по фигуре. Полы расстегнуты, открывая вид на белоснежную тунику. Рыжие волосы зачесаны назад, еще влажные. Любые следы произошедшего смыты без остатка.

Он бросает короткий взгляд на окно, тонкие шторы слегка развеваются на ветру, а затем переводит глаза на меня. Одна бровь взлетает вверх.

— Топить камин при распахнутом окне — не находишь это несколько нелогичным?

Его вопросительно изогнутая бровь так и кричит: «Почему оно открыто?» Но мне не хотелось обсуждать с ним перо. К тому же, ложь он чует так же легко, как гончая чует яйцо в курятнике, так что выдумывать что-либо просто бессмысленно. Поэтому ухожу от ответа.

— Можешь закрыть, — киваю на его камзол, умело переводя тему, как делала это с Эзрой полмиллиона раз. — Не слишком ли тепло одет для комнаты? Зачем тебе верхняя одежда?

— Нужно было выйти, — он откидывает одну полу, выискивая что-то во внутренних карманах. — Тут вниз по улице есть аптекарь, — достает маленькую деревянную коробочку и ставит на столик рядом с подносом. — Для твоей раны.

— Спасибо, — отвечаю я, хотя всё внимание уже приковано к другому. До меня доносится аромат моркови, картофеля и какого-то мяса.

Неспешно подхожу к подносу, и рот мгновенно наполняется слюной при виде миски с дымящимся рагу и золотистой булочкой. На ее восхитительной румяной корочке поблескивает кусочек подтаявшего сливочного масла. Слева стоит серебряный кубок, наполненный чем-то красным — должно быть, вином.

Плюхаюсь на кровать и притягиваю поднос на колени, в полной готовности наброситься на еду. Но за мгновение до того, как откусить кусочек, замираю.

— Не отравлено, если ты думаешь об этом. Мертвой ты мне не пригодишься, — говорит Аркин, захлопывая окно.

Эта фраза не предвещает ничего хорошего, нет ни малейшего желания быть ему полезной в каком бы то ни было качестве. Можно было бы спросить, что он имеет в виду, но сейчас явно один из тех моментов, когда лучше не дразнить спящего зверя.

Желудок урчит, настойчиво требуя поесть. Увы, я — рабыня еды. Поэтому, естественно, повинуюсь. Язык обволакивает пряный бульон. Жую нарезанную кубиками картошку с легким сладковатым привкусом. А когда добираюсь до кусочка мяса, просто таю.

Говядина.

Пальцы на ногах поджимаются от удовольствия — это лучше, чем секс.

Аркин снимает камзол и вешает его на небольшой деревянный стул в дальнем углу комнаты. Садится рядом, кровать прогибается под тяжестью его веса.

Между нами повисает тишина, пока я жадно поглощаю свой ужин, вкусовые рецепторы ликуют от каждого кусочка. Когда доедаю некогда полную тарелку, а живот уже готов лопнуть, возникает сомнение, смогу ли доесть до конца. Но, будучи рабыней еды, зачерпываю последнюю ложку и проглатываю. Подумываю о том, чтобы собрать пальцем оставшиеся крошки и съесть их тоже, но сдерживаюсь — ради Аркина, а не ради себя.

— Некоторые вещи никогда не меняются, — тихо усмехается Аркин себе под нос, расслабленно опустив плечи.

— Что? — переспрашиваю, возвращая поднос на прикроватный столик. Мысли всё еще неохотно отрываются от еды.

— Ничего, — отвечает он, слегка покачав головой.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать его взгляд. Я достаточно долго общалась с мужчинами, чтобы понимаю, что означают такие взгляды. И совершенно ясно: стоит повернуться, стоит встретиться взглядами — и это может далеко зайти. Аркин красив — да, божественно красив — но меня беспокоит то, кому он служит.

Проще говоря… он — не Вон.

Поэтому сверлю взглядом сучок размером с монету в деревянных половицах, прямо рядом с моей правой ногой, позволяя моменту растаять.

— Тебе нужно наложить швы на руку, — наконец произносит Аркин, голос звучит хрипло, словно колючка лисохвоста застряла у него в горле.

Знаю. Эзра накладывала швы и на меньшие порезы.

Наклоняюсь, подхватываю со столика кубок и заглядываю внутрь: на донышке осталось несколько глотков — теперь понятно, зачем он принес вино. Залпом выпиваю терпкую жидкость:

— Что ж, давай покончим с этим.

Аркин кивает, его длинная рука тянется над моим плечом к деревянной коробочке. Чувствую, как исходящий от него жар ласкает мою кожу, словно стук в дверь, которую ему никогда не откроют.

Откидываюсь назад, освобождая ему место, а заодно увеличивая дистанцию между нами.

Спирт злобно вгрызается в воспаленную плоть, пока он промывает рану. Затем Аркин дезинфицирует иглу и ножницы над тазом для умывания. Втискивает пробку обратно в маленький коричневый бутылек с обеззараживающим средством. Оборачивается и подносит ко мне инструменты для наложения швов, разложенные на чистой белой ткани. С содроганием кошусь на зияющую рану, а затем на то, с чем ей сейчас предстоит столкнуться, и делаю глубокий вдох. Сейчас бы еще один кубок того терпкого вина…

Аркин закатывает рукава и берется за дело. Его сильные пальцы вонзают иглу в мою израненную плоть, протягивая нить и стягивая края вместе.

Первый стежок терпим. Но именно следующий заставил меня взвыть от отчаяния. Стискиваю зубы и сдерживаюсь. Тот больной ублюдок, кто придумал зашивать рану нитками, явно был садистом — я же живой человек, а не чертово лоскутное одеяло. Как будто и без того мало боли.

По правде говоря, когда дело доходит до наложения швов, то я веду себя как ребенок. И винить в этом стоит Эзру. Когда мы с Калебом были детьми, то постоянно калечились, так что она изобрела мазь, заставляющую кожу срастаться самостоятельно. До сих пор помню, как она действовала. Стоило ее нанести, и мы с восхищением наблюдали, как кожа отращивает маленькие ниточки, которые сплетались воедино, затягивая любые порезы. Потрясающая штука. Ну, если не считать того, что после нее из кожи еще неделю продолжали расти маленькие нитевидные волоски. В остальном — просто чудо. Я бы предпочла этот побочный эффект любым шва…

Очередной прокол иглы заставляет взвыть, словно кошка, которой только что отрубили хвост.

Крик получился громким, что его слышали даже посетители внизу. А может и весь город. Наверное.

Хотя нет, вряд ли настолько. Я просто веду себя как ребенок.

— Почти закончил, — успокаивающе произносит Аркин, его пальцы покрыты моей кровью.

Мрачно киваю, с трудом сглатываю ком в горле и жду, когда всё закончится. Процесс затянулся дольше, чем я надеялась, но болевые рецепторы начинают понемногу притупляться — теперь мои вопли теперь больше напоминают хныканье только что проснувшегося ребенка.

Поворачиваюсь к Аркину, в поисках хоть какого-то отвлечения.

— Ты как-то упоминал девушку с такими же волосами как у меня. Как ее звали?

Он резко замирает, словно упоминание о ней всколыхнуло старые воспоминания. Но затем, возвращаясь к ране, отвечает:

— Аурелия.

— Аурелия, — пробую имя на вкус и тут же морщусь, когда он затягивает очередной узел. — Красивое имя.

— Как и она сама, — произносит он, поднимая на меня взгляд. — Как и ты.

Не знаю, в чем тут дело — в выпитом вине, жаре от камина или в медовом оттенке этих карих глаз, — но щеки обжигает румянцем. Отвожу взгляд. Проклятье, это точно вино. Мой типаж — скорее угрюмый мужчина с обсидиановыми глазами.

Покончив со швами, Аркин ловит в коридоре служанку и просит принести еще кувшин воды. Пока мы ждем ее, он опустошает таз и бросает туда окровавленную иглу и ножницы.

— Татуировка на твоей руке, — произносит он, стоя ко мне спиной. — Не видел ее раньше. Она новая?

При упоминании татуировки, взгляд инстинктивно падает на рисунок.

— Да, — отвечаю, не понимая, к чему клонится разговор.

— Зачем сделала? — спрашивает он, оборачиваясь. Через плечо перекинута тонкая ткань, на которой едва заметны следы окровавленных отпечатков пальцев.

Провожу пальцем по лозе, бормочу под нос, отвечая скорее себе, чем ему:

— По той же причине, по которой нахожусь здесь с тобой.

Едва эти слова слетают с губ, тут же о них жалею. Глаза Аркина сузились, атмосфера в комнате становится тяжелой удушливой. От недавнего тепла не остается и следа.

— С кем ты заключила сделку? — спрашивает он, складывая факты воедино с пугающей скоростью. Очередное напоминание о его возрасте и то, что именно ему доверено служить главным советником короля. Разумеется, его мозг выстраивает логические цепочки быстрее большинства.

Мысленно кручу вопрос со всех сторон, выискивая скрытые ловушки. Их оказывается предостаточно.

— Думаю, это не твое дело.

Аркин швыряет полотенце на пол, открывает рот, чтобы ответить…

Но его прерывает стук в дверь.

Аркин одаривает меня испепеляющим взглядом, подходит к двери и распахивает ее. На пороге топчется пышногрудая служанка. Она хлопает ресницами, глядя на него снизу вверх, и многозначительно выпячивает грудь. Абсолютно невосприимчивый к ее чарам, он одаривает ее обворожительной улыбкой, забирает кувшин и бросает:

— На этом всё.

И стремительно захлопывает дверь. Он подходит к тазу, выливает туда свежую воды и продолжает отмывать инструменты — яростно, ожесточенно. Мне уже становится жалко ножницы. Такими темпами от них останутся одни обрубки.

— Хочешь, я сама? — спрашиваю, ощущая, как его скверное настроение отравляет воздух.

— Нет, — твердо отрезает он. Голос звучит не грубо, но и дружелюбным его не назовешь.

Закончив, Аркин замирает в дверях. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же передумывает. Что бы там ни было, слова так и остаются непроизнесенными — он разворачивается и закрывает за собой дверь.

Стук его каблуков разносится по коридору, пока не затихает вдали окончательно.

Падаю на кровать: одна нога свисает на пол, другая вытянута вдоль матраса. В голове крутятся мысли о том, что только что произошло. Почему он так отреагировал?

Вздыхаю, оставив этот вопрос богам, и вытягиваю перо из-под лифа.

— Расскажи мне свои тайны, — шепчу, разглядывая его шелковистые черные ворсинки.

Но перо молчит. И мне не остается ничего другого, кроме как искать ответы во снах.

Всего один толчок. Больше ничего и не нужно.

Вниз. Вниз. Вниз.

Я всего лишь листом, которому не суждено коснуться земли.

Бесконечное падение.

Вниз. Вниз. Вниз.

Шелест перьев.

Спасение.