Перед самым рассветом, пока Норвуд еще спит, а мерцающие звезды усеивают черное небо, мы всемером стоит на улице, готовые к отъезду.

— Ты уверена, что не хочешь поехать с нами? — спрашиваю я, сжимая теплые, костлявые руки Эзры.

Она поднимает свои молочно-белые глаза к небу, прежде чем ответить.

— Это не мое путешествие, да и мои старые кости только замедлят ваши молодые. Я буду в Проклятых Землях ждать вестей о вашем с Калебом возвращении.

Ее руки выскальзывают из моих. Она похлопывает себя по карманам, в поисках чего-то. Я надеюсь, что это не очередной камень — она уже дала мне один в дорогу. Победная улыбка озаряет ее лицо, когда она находит нужный карман внутри своей куртки из оленьей шкуры и достает два пузырька.

— Зеленый — для сна. Я опробовала его вчера ночью. Работает отлично. Оранжевый, с запахом цитруса, развязывает язык, — она аккуратно вкладывает их мне в руку. — У второго, правда, могут быть некоторые побочные эффекты, — бормочет она себе под нос.

— Например? — спрашиваю, глядя на два стеклянных пузырька, жидкость в них плещется из стороны в сторону, несмотря на то, что моя рука совершенно неподвижна.

— Кто знает, — она широко улыбается и подмигивает.

Держа в руке деревянную трость, на ручке которой за годы пользования образовалось потертое пятно, она покачивает ею из стороны в сторону, направляясь к Райкеру, следуя за звуком его голоса, когда он разговаривает с Воном.

Осторожно заворачиваю пузырьки в тонкий кусок льна. И еще осторожнее кладу их в седельную сумку. Закрываю сумку и скольжу рукой по боку Молнии. Она ржет в ответ, и даже не пытается отмахнуться от меня хвостом, как она это делала с Седой Бородой. Неплохое начало.

Делаю шаг назад, чтобы получше рассмотреть ее.

Хотя мы взяли ее только вчера, она уже выглядит лучше — правильное питание, очевидно, творит чудеса, хотя ей предстоит еще долгий путь. Просто надеюсь, что это путешествие будет ей по силам. Но за ней ухаживал Райкер, и он уверен, что она выносливая старушка и с ней всё будет в порядке.

Прошел всего день, а мне уже жалко Молнию. Несмотря на то, что мы много раз сбавляли темп, ей становится всё труднее поспевать за остальными лошадьми.

Честно говоря, мне тоже нелегко, хотя мое эго не позволяет в этом признаться.

Тупая боль в спине началась несколько часов назад. А сейчас? Боль стала просто невыносимой. Я беру потрескавшиеся кожаные поводья в правую руку, а левой массирую больное место. Это помогает. Немного.

Белый жеребец Вона подкрадывается к моей кобыле, мгновенно затмевая ее своими размерами. Этот громадный зверь не имеет никакого права считать себя лошадью. Поджарый, мощный конь, чье имя мне еще предстоит узнать, соответствует своему хозяину по росту и размеру.

Задираю голову, чтобы посмотреть на Вона. Его черные волосы собраны в тугой пучок на макушке, а на плечо спадает небольшая косичка. На конце она закреплена тонкой кожаной полоской и нежным белым пером. В лучах заходящего солнца перо блестит, словно посыпано мерцающими золотыми крупинками.

Красивый.

Он ловит мой взгляд, и что-то проскакивает между нами. Что-то, что я не могу объяснить. Просто чувствую это — постоянное притяжение.

Его обсидиановые глаза скользят по мне и останавливаются на спине.

Я тут же перестаю массировать спину и отдергиваю руку на колени — не хочу, чтобы он считал мне слабой. Но когда он снова смотрит мне в глаза, понимаю, что он уже всё понял.

Он натягивает поводья, и конь встает на дыбы, встряхивая великолепной гривой. Вон поворачивается к остальным и говорит:

— Мы разобьем лагерь на ночь. Лошадей нужно накормить и напоить.

Его взгляд возвращается обратно ко мне, и он подмигивает, придавая своим словам двойной смысл… это он про меня.

Хмурюсь.

Он усмехается в ответ.

— Меня это устраивает, умираю с голоду, — раздался голос Сорена позади.

— Я бы сейчас и промежность дохлой коровы съела, — заявляет Харпер, сравниваясь с нами рысью на своей рыжей кобыле. Лира едет вместе с ней, крепко обхватив ее руками за талию, украшенную золотой цепью.

— Даже не сомневаюсь, — язвит Райкер, сворачивая с дороги в густую чащу леса, окрашенного осенней палитрой — в коричневые, оранжевые и желтые тона.

Когда ветви ив становятся слишком густыми, мы спешимся и ведем лошадей оставшуюся часть пути. Я благодарна за возможность пройтись, чувствительность медленно возвращается к моим покалывающим ногам.

Слышу шум бурлящей воды задолго до того, как вижу саму реку.

Мы выбираем ровную площадку у скалистого, извилистого берега, и разбиваем наш временный лагерь. Ширина реки около сорока футов¹¹. Дальше по течению, берег становился круче, и вода льется через край, образуя водопад. Бурный поток, вызванный водопадом, создает легкий туман, освещенный лунным светом.

Пока Райкер ухаживает за лошадьми, Харпер и Лира собирают дрова для костра, хотя, судя по их хихиканью и тому, как они постоянно касаются друг друга, они не очень серьезно относятся к своей работе. Сорен отправился в лес на охоту, а Вон просто ушел без каких-либо объяснений.

А я?

Просто бесполезный мешок.

Усаживаюсь на пенек и массирую спину, в надежде, что эта жгучая боль пройдет. К счастью, никто из них, кажется, не обращает на меня внимания. Они просто оставили меня в покое, занимаясь своими делами. Кроме постоянных перепалок Райкера и Харпер, все работают невероятно слажено — качество, приобретенное за годы дружбы.

Что бы Калеб подумал обо всем этом?

В горле встает невероятных размеров ком. Отгоняю свои чувства в сторону и наблюдаю, как Харпер складывает дрова в форме вигвама. Она проводит над ними рукой, сухие ветки мгновенно вспыхивают, оранжевое и желтое мерцание освещает мягкие черты лица Лиры и ее широкие, как у лани, глаза, когда она садится.

— Когда ты поняла, что проклята? — спрашиваю Харпер, протягивая руки к теплу.

— Когда была ребенком, — отвечает Харпер, садясь рядом с Лирой и обнимая ее хрупкие плечи.

— Она подожгла дом нашей тети. Спалила его дотла, — вмешивается Райкер, присоединяясь к нам с широкой улыбкой на его красивом лице.

— Мне было четыре. Я понятия не имела, что делаю, — оправдывается Харпер, пожав плечом. — И вообще, это не я была тупицей, которая чуть не покончила с собой, потому что хотела избавиться от проклятия, дарованного богами.

Челюсть Райкера напрягается, слова сестры задели его за живое.

— А это вообще возможно? Избавиться от Проклятия? — спрашиваю я с любопытством.

— Возможно, — отвечает Райкер, его мышцы напрягаются, когда он протягивает руку к огню. Пламя вспыхивает бело-голубым, а дрова трещат еще сильнее, когда их пожирает огонь.

— Как? — вырывается из меня.

Близнецы встревоженно переглядываются, и я вспоминаю, что они меня совсем не знают. Калеб бы знал, что мной движет чистое любопытство, а не желание избавиться от своего Проклятия, которым я горжусь больше всего на свете.

— Мне просто интересно, — поясняю я.

Харпер переводит взгляд с Райкера на меня.

— Существует кошмарное приспособление, корона сплетенная из терновых лоз. Если ее надеть, она может отделить Проклятие из наших клеток. Но это ужасный процесс, и немногие выживают после него — если вообще кто-то выжил. По слухам, ее создал Бог Смерти в подарок своей невесте.

Я слышала раньше о Боге Смерти, но мне известно немного, в основном потому, что истории о нем относятся к Старой Вере, которую запретили много лет назад.

— Невозможно описать, каково это, — Райкер замолчал. — Я пытался, но даже близко не смог.

Сглатываю — во рту внезапно пересохло.

— Как стекло по венам, — выдыхаю я.

Они уставились на меня, хлопая глазами.

— Точно, — Райкер протягивает слово, приподнимая густую бровь. — Откуда ты знаешь?

— Понятия не имею, — смотрю на свою руку, но ответа не нахожу. Я смотрю на Райкера. — Где ты ее нашел?

— Под Проклятыми землями тянутся километры катакомб — некоторые из них всё еще не исследованы. В одном из таких мест, которое, по слухам, является местом захоронения забытой королевы, и нашли эту штуку. Сначала никто не знал, что это или для чего. Ее предназначение выяснили только после того как испытали. Опасаясь, что она может попасть не в те руки, Старейшины попытались уничтожить ее. Они перепробовали всё, что могли придумать. Даже бросили в Бесконечный туман, но даже он не принял ее.

— Ее называют Терновый Венец, — добавляет Сорен, подходя к нам, держа в руке веревку, на которой висят два окровавленных кролика. Он останавливается в нескольких шагах от огня и широко улыбается мне, прищурившись. — Надеюсь, ты любишь крольчатину.

— Люблю, — тепло отвечаю я, а затем снова поворачиваюсь к Райкеру. — А как она оказалась у тебя?

— Сначала ее нашел наш отец, — Райкер указывает рукой на себя и Харпер, его бицепс напрягается при движении. — После того, как Старейшины смирились с тем, что не могут уничтожить ее, они доверили ему.

— Он никому из нас не сказал, где спрятал ее, даже маме, — добавляет Харпер, ее пальцы легонько вырисовывают ритмичные круги на руке Лиры. Лира делает тоже самое на ноге Харпер.

— И как же ты ее нашел? — спрашиваю, желая услышать больше.

Райкер ухмыляется, откидываясь назад на упавшее бревно.

— Я очень изобретателен, когда нужно что-то найти.

— Это точно, — подтверждает Харпер.

У меня полно вопросов, но один — самый важный.

— Почему ты хотел избавиться от своего проклятия?

Наступает тишина. На мгновение мне кажется, что я зря спросила.

Карие глаза Райкера пристально смотрят на меня.

— Потому что я был влюблен.

— Влюблен? — это слово звучит чужим из моих уст.

Он кивает.

— Мне было шестнадцать. Молодой, глупый, но такой же красивый, — он подмигивает, а затем его игривый тон сменяется на низкий и серьезный. — До Старейшин дошли слухи, что король собирает армию, чтобы напасть на нас. Говорили, что она даже больше, чем та, что при бите за Красную Розу. Нам с Харпер поручили выследить группу солдат, разбивших лагерь на окраине Роганбуша — небольшой деревни в сутках пути от Проклятых Земель. Не думаю, что когда-нибудь забуду ту ночь — буря была как бешеный волк. Дождь лил так сильно, что я едва мог разглядеть свою руку перед лицом. Молнии сверкали так часто, что я думал, боги сражаются в облаках. Но это было как раз то, что нам нужно. Под покровом бури мы проникли в их лагерь и похитили солдата, — уголки его губ тронула улыбка. — Фэллон.

— Одна из лучших женщин-воинов, с которыми мне когда-либо приходилось сражаться врукопашную. У меня до сих пор сохранился шрам.

Харпер поднимает подбородок, демонстрируя тонкую белую линию на своей безупречной коже.

— Мы привезли ее в Проклятые Земли, — Райкер наклоняется вперед. — Старейшины не очень хорошо с ней обращались. Как только мы вернулись, они бросили ее в темную, холодную камеру. Они часто допрашивали ее, а иногда даже применяли силу, — его правая рука сжимается в кулак. — И я позволил им это сделать.

В его словах чувствуется ненависть к себе.

— Мы не знали, Райкер. Мы не знали, как далеко они зайдут, — говорит Харпер, словно бросая спасательную веревку своему брату, тонущему в океане вины.

Должно быть, он ухватился за нее, потому что его взгляд поднимается, и он продолжает:

— Я не мог держаться от нее в стороне, несмотря на презрение, которое она испытывала ко мне. Я был виноват в ее похищении — в том, что ее заперли в камере. Я чувствовал себя обязанным ей, должен был хоть как-то облегчить ее страдания. Я приносил ей еду, и долгое время она просто отпихивала ее. Однажды она даже запустила ее в меня — я ее не виню, — он ухмыляется и слегка покачивает головой. Улыбка рассеивается, а выражение лица меняется. — В конце концов, она начала принимать еду. Я смотрел, как она ест, а иногда мы просто сидели в тишине и смотрели друг на друга. А потом, однажды, она просто заговорила, — он приподнимает брови, как будто до сих пор не верит. — Она рассказала, что потеряла родителей, когда была ребенком. Я сам потерял мать и отца, поэтому понимал ее боль. Это нас сблизило. Ночи становились длиннее, а наши разговоры — откровеннее, и я понял, что влюбляюсь в нее. Наш первый поцелуй был через металлические прутья решетки, — он замолкает, его мышцы напрягаются. — Она провела в той камере в общей сложности три месяца, но так и не сломалась — так и не дала Старейшинам ту информацию, которую они хотели, что бы они с ней ни делали.

Огонь отбрасывает на его лицо теплое, медовое сияние, но это не смягчает жесткие линии стиснутых челюстей и нахмуренных бровей.

Затаив дыхание, я жду, что он продолжит, но вместо этого он задает мне вопрос:

— Знаешь, что происходит, когда проникают через барьер подсознания?

— Да, Эзра постоянно об этом твердит — она не одобряет этого.

Райкер кивает.

— Барьер защищает подсознание, но если кто-то с Проклятием Разума пересекает этот барьер, то часть его сознания застревает, как заноза. Это означает, что он всегда знает мысли этого человека, может рыться в них и даже искажать. Это как подглядывать в окно чьей-то ванной и смотреть, как человек раздевается, только тот, кто обладает Проклятием Разума может заставить человека раздеться, заставить думать, что человек находится в ванной, когда на самом деле снимает с себя одежду на городской площади. Проникновение через барьер подсознания — это изнасилование разума, и это просто отвратительно.

Сглатываю, мне не нравится, к чему он клонит.

— У старейшин закончились варианты, и заканчивалось время. Они провели заседание совета, которое длилось три дня, и после голосования девять против восьми голосов они решили сломать барьер подсознания Фэллон, — Райкер качает головой, его выражение лица наполнено презрением. — Я не мог вынести даже мысль о том, что они сделают это с ней. Той ночью мы с Фэллон придумали план. Я помогу ей сбежать, и мы уйдем — вместе. Но была одна проблема — я Проклят, а она нет. Ты знаешь, как внешний мир относится к таким, как мы, что они делают с близкими нам людьми — даже если они не Прокляты. Я не хотел быть причиной того, что ее изгонят из общества, если правда обо мне когда-нибудь раскроется.

Он делает паузу, а затем решительно кивает и продолжает.

— Мне потребовалось три часа, чтобы найти, где спрятан Терновый Венец, и половину этого времени я копал. Но я был дураком и понятия не имел, что меня ждет.

Харпер смотрит на угасающий огонь, ее голос дрожит, когда она говорит:

— Когда я нашла его, кровь была… повсюду, — она переворачивает руку, смотрит на нее, как будто кровь всё еще там. — Его вены. Они словно превратились в стекло и прорезали кожу.

Наклоняюсь, сердце бешено колотится.

— Я думала, он умрет, — шепчет она. — Мне потребовались все силы, чтобы сорвать эту гребаную корону с его головы, — она сжимает зубы, от нее тяжелыми волнами исходит напряжение. — После того, как целители стабилизировали его состояние, они рассказали мне, как близко он был к тому, чтобы потерять свое Проклятие — потерять свою жизнь. Он был без сознания шесть недель.

Райкер хрустит костяшками пальцев, его плечи напряжены. Он выглядит погруженным в мысли, ее слова вернули его к какому-то личному проклятию.

Мы впятером сидим в тишине, каждый погружен в свои мысли.

Когда огонь уже почти погас, Харпер подбрасывает в него еще четыре полена. Легким движением руки она раздувает его в новое огромное пламя.

Если бы мы были в каком-нибудь уединенном месте, не было бы необходимости устраивать спектакль с поленьями, но учитывая, что мы недалеко от дороги, костер без дров вызвал бы много вопросов, если бы кто-то проходил мимо. Такие вопросы, как правило, создают проблемы. А на проблемы у нас нет времени.

Сорен подходит к реке. Достает из кармана складной нож и начинает утомительный процесс потрошения кроликов. Харпер извиняется, встает и подходит к Сорену, протягивает руку, и он передает ей нож. Она берет чистку кроликов на себя, объясняя Сорену, как правильно это делать.

Лира встает, отряхивает одежду и походит к мешку с едой. Она вытаскивает узелок, наполненный разным хлебом — я знаю, что в нем, потому что упаковала его перед отъездом.

Поворачиваюсь к Райкеру, в голове крутится последний вопрос.

— Если ты был без сознания шесть недель… что случилось с Фэллон?

Он одаривает меня победоносный ухмылкой.

— Вон ее вытащил.

— Так где же она сейчас?

Он наклоняет голову, вглядываясь в ночное небо.

— Понятия не имею.

— А что на счет Тернового Венца? Где он?

Он встречается со мной взглядом.

— В том-то и дело. Никто не знает. Он исчез в тот же день, что и она.

Переворачиваюсь на спину, тонкий коврик плохо спасает от острых камней и неровной, холодной земли. Лениво поглаживаю свой полный живот, набитый жареным на костре кроликом и хлебом, вдыхая свежий, ночной воздух. Все остальные спят — ну, все, кроме Вона, который еще не вернулся.

Двое из нашей компании храпят — Райкер и Харпер. Их тихий храп переплетается с мелодией леса — лягушки и сверчки, шелест листьев и журчание воды.

Хотя мое тело чувствует усталость от путешествия, разум занят, перебирая всё, что мне рассказали сегодня вечером, от Тернового Венца до девушки, которую любил Райкер — Фэллон. Мое представление об этом мире стремительно меняется. И я пока не знаю, как к этому относиться. Иногда мне хочется закрыть глаза и вернуться на месяц назад к беззаботной жизни, где были только Эзра, Калеб и я. Наша маленькая семья в нашей уютной скромной хижине.

Сквозь шелестящие листья смотрю на яркие, мерцающие звезды, усеивающие ониксовое небо.

Увидит ли Калеб их сегодня?

Где бы ты ни был.

Сердце сжимается.

Поворачиваюсь на бок, спальник Сорена находится неподалеку от моего.

Пока он спит, я мысленно меняю его черты лица — прямой нос и глубоко посаженные глаза — сделав его похожим на Калеба. Притворяясь, что он здесь, цел и невредим, мне становится достаточно спокойно, чтобы закрыть глаза и погрузиться в мир снов.

Или кошмаров — что бы там ни приготовило мое Проклятие Сновидений.