Глава 75



Солнечный свет струится сквозь незнакомое окно. Я щурюсь, прогоняя остатки сна и пытаясь сообразить, где нахожусь. Постель рядом пуста, простыни смяты. Неужели Зев и правда спал здесь этой ночью? Я глубоко вдыхаю. Морщу нос — пахнет жимолостью. Совсем не тот запах хвои и дыма, который я ожидала почувствовать.

— Все так же крепко спишь, я погляжу, — раздается певучий женский голос.

Сура. Я в комнате у Суры.

Я сажусь в кровати. Подруга выходит из-за двери гардероба, прижимая к груди большую коробку. Матрас прогибается, когда она устраивается рядом и бесцеремонно водружает ношу мне на колени.

— Это подарок, — поясняет она, поймав мой вопросительный взгляд. — Хотела преподнести его на твой день рождения, но после вчерашнего…

«Думаю, сейчас он тебе нужнее», — вот что она оставляет недосказанным.

— Сура, я…

— Открывай. — Ее лицо светится радостью, и я не перестаю поражаться силе ее духа. Кажется, ее душа излучает достаточно света, чтобы разогнать тьму в моей.

Крышка легко поддается, и — Приливы! — внутри…

— Примерь! — взвизгивает она.

Я подчиняюсь и через несколько минут возвращаюсь, облаченная в самый потрясающий боевой костюм, который мне когда-либо доводилось видеть. Мягкая, податливая кожа нежно-голубого, почти ледяного оттенка облегает тело как вторая кожа, подчеркивая бедра и грудь. Дополняют наряд коричневые сапоги по колено и перчатки без пальцев. За плечами колышется длинный плащ, закрепленный изящной брошью.

Поверх туники надет приталенный жилет с множеством карманов для ножей и скрытых клинков. Широкий коричневый пояс стягивает талию, на нем висит массивная фляга, но не для питья, а для применения в бою.

Впервые в жизни зеркало отражает не хрупкую принцессу — волка в овечьей шкуре, — а воительницу. Ту, кем я всегда была под слоями шелка и фальшивых улыбок.

— Спасибо, — шепчу я, у меня перехватывает дыхание от нахлынувших чувств.

Она лишь отмахивается и крепко, до хруста костей, обнимает меня.

— Тебе очень идет, — бормочет она, смахивая мои слезы.

Я выдавливаю слабую улыбку.

— Завтрак?

Сура качает головой.

— Мне нужно кое с чем разобраться. Увидимся позже.



Все утро я ловлю на себе взгляды, расхаживая в своем новом костюме. Но значение имел лишь один взгляд — Зевейра.

Когда я вошла в кабинет Таирны, он невольно вскинул брови, а его потемневшие глаза прошлись по моим изгибам. Желваки на челюсти дрогнули, и я не упустила из виду, как побелели его костяшки. А когда Райкен засмотрелся на меня чуть дольше положенного, из груди Зевейра вырвался глухой предупреждающий рык. Лизза усмехнулась и оттолкнула лицо приятеля, пробормотав что-то о склонности к самоубийству.

И все же за весь совет Зев не обмолвился со мной ни словом.

— Армия Волки высадилась, — говорит Таирна, указывая на точку на карте. Я придвигаюсь ближе, чтобы лучше рассмотреть детали, и нечаянно задеваю Зевейра локтем.

— Прости, — бормочу я. Он игнорирует меня.

Темные глаза Таирны мечутся между нами, она поджимает губы, словно хочет отчитать сына. По крайней мере, я надеюсь, что это означает именно это.

Со сдавленным вздохом она возвращается к карте.

— Их силы разделятся на две части. Одна направится сюда, — она чертит линию в сторону Арбинжа, — а вторая двинется сюда, в Тундрейн. Наши люди из этих лагерей примкнут к ним. Вместе сил хватит, чтобы взять оба дворца, — она обводит взглядом стол. — Казнь монархов должна быть публичной. После этого нам нужно действовать быстро, чтобы закрепить власть Майи.

Я упираюсь руками в стол.

— Вы не можете убить моего отца.

Лицо Таирны принимает жалостливое выражение.

— Майя, мы же обсуждали это… если мы хотим, чтобы ты вела народ, тогда…

Я нетерпеливо взмахиваю рукой.

— Я не это имела в виду. Я сама хочу его убить.

Эти слова отдают кровью на языке. Сердце колотится, но не от страха, а от ослепительной ясности: я действительно этого хочу. Смерть тундрейнских воинов до сих пор преследует меня, но они были невинны.

Зев резко поворачивается ко мне. Он открывает рот, но тут же плотно смыкает челюсти. Тишина затягивается, но ярость внутри меня оглушительная. Гневное лицо отца, озаренное вспышкой молнии, выжжено на обратной стороне моих век. Я слышу эхо каждого шторма, который он призывал, чтобы сломать меня. Того самого, которым он убил мою мать.

Таирна внимательно изучает меня и медленно кивает.

— Хорошо. Мы захватим его живым. Райкен, отправь весточку в другие лагеря. Лизза, работай с Тумасом: мы должны быть вооружены до зубов.

Совет окончен, все поднимаются с мест.

— Погоди, Виру, — зовет Таирна. На этот раз я не медлю, дверная ручка уже холодит ладонь. — Майя. Ты тоже останься.

Тревога ворочается в животе, но я плетусь обратно к столу. Зев на меня не смотрит.

Таирна открывает ящик и достает ключ. Глаза ее блестят. Она говорит Зеву:

— Дай мне руки, Виру, — голос ее звучит мягко. Ласково. Так, как и должен звучать голос матери.

Секунду он не шевелится. Затем медленно протягивает руки через стол. Я задерживаю дыхание, пока Таирна отпирает один наручник, затем другой. Когда кандалы со стуком падают на стол, Зев делает глубокий, судорожный вдох и зажмуривается — сила течет по его венам свободно, без преград. Кожа, что была под оковами, воспалена, и мои пальцы так и чешутся исцелить его.

Я заставляю себя держать руки на коленях.

— Я думал… — хрипит Зев. — Я думал, что…

Таирна одаривает его слабой улыбкой.

— Она передумала. Сказала мне об этом сегодня утром. Пока ты держишь себя в руках, Виру, они тебе не понадобятся.

Мое сердце пропускает удар.

— Сура? — шепчу я, широко распахнув глаза.

Таирна кивает.

— Она была самым ярым сторонником того, чтобы ты оставался в оковах. Что вполне понятно, — Таирна виновато смотрит на Зевейра. — Я не хотела, чтобы она чувствовала себя в опасности. Но сегодня утром она пришла ко мне и сказала, что готова.

В груди разливается такая нежность к подруге, что мне кажется, сердце вот-вот лопнет. Я не заслужила Суру и ее бескорыстную дружбу. Слеза скатывается по щеке, и я быстро смахиваю ее, пока они не заметили.

Встретившись с Зевом взглядом, я вижу, что он наблюдает за мной с нечитаемым выражением лица. Я киваю на его запястья.

— Я рада за тебя. Уверена, ты скучал по своей силе.

Он молчит. Сердце ухает куда-то вниз. Приливы, он даже не ответит. Я уже собираюсь встать и сбежать из комнаты, как он прочищает горло.

— Спасибо.



— Ты уверена, что все в порядке? — в десятый раз спрашивает Сура, пока мы идем к моей комнате.

— Да! — настаиваю я снова, увлекая ее за собой. Тумас сегодня попросил оставить его одного — ни одна из нас не хотела задумываться, почему или с кем, — и я предложила Суре переночевать у меня. Я все равно там одна.

Она врезается мне в спину, когда я замираю в дверном проеме.

Видимо, сегодня я не одна.

Зев стоит посреди комнаты, вытирая полотенцем влажные волосы. Без рубашки.

— Ох, я не… мы просто…

— Я только проводила Майю, — быстро вставляет Сура. Она заталкивает меня внутрь, хлопнув ладонью по спине. — Спокойной ночи!

Дверь захлопывается, оставляя меня наедине с мужем.

Щеки предательски вспыхивают.

Я стараюсь не смотреть. Честно стараюсь.

Но глаза сами находят его обнаженный торс.

Приливы, ну нельзя же быть таким красивым.

Смуглая кожа, литые мышцы, эти волосы…

Дыхание перехватывает.

Ровный ряд бледных шрамов на его груди.

Горло сжимает тисками. Я начинаю часто моргать.

— Я… я пойду умоюсь, — бормочу я охрипшим голосом и ныряю в уборную прежде, чем он увидит мои слезы.

Через несколько минут я выхожу в своей неприлично короткой сорочке, но Зев уже погасил лампы. Лунный свет пробивается сквозь окно, заливая комнату призрачным сиянием. На диване виднеются две длинные ноги, перекинутые через подлокотник.

В груди вскипает разочарование. Я подавляю его и забираюсь под одеяло. Одна.

Я пытаюсь уснуть — зажмуриваюсь, считаю овцебыков до тех пор, пока не сбиваюсь, и начинаю заново. И все равно прислушиваюсь, отчаянно надеясь уловить хоть тихий вздох, хоть шорох подушек. Шепот признания в любви. Хотьчто-то.

Но тишина стоит гробовая. С тем же успехом я могла бы быть здесь совершенно одна.

В конце концов счет приносит свои плоды. Веки тяжелеют, сон начинает баюкать меня.

И тут я слышу это.

Дробь дождя по стеклу. Внезапный, сотрясающий стены раскат грома. Комната на мгновение озаряется мертвенным светом.

Кровь наполняет рот — я прикусила язык.

Дыши ровно, Майя. Ты справишься.

Колотящееся в панике сердце, однако, с этим категорически не согласно.

Перед глазами всплывает расплывчатое лицо мамы. Та самая ночь, когда ее забрал шторм. Дыхание прерывается всхлипом, который я не позволяю себе выпустить.

Очередной удар грома заставляет комнату вздрогнуть.

Губы приоткрываются, имя Зевейра уже готово сорваться с языка, но слова превращаются в лед.

«У меня запястье затекло. Нужно было, чтобы ты быстрее кончила».

Его жестокие слова врываются в память — именно так он ответил в прошлый раз, когда я искала его утешения, или это он его предложил. Поэтому я молчу и только забиваюсь глубже под одеяло, будто оно может меня спасти.

Может, я скоро потеряю сознание, и он подумает, что я просто уснула.

Не получается.

Я — жалкое, скулящее ничтожество, до боли закусывающее нижнюю губу, чтобы сдержать звуки ужаса.

Мысли мечутся по кругу: если бы я только сказала ему раньше, если бы сильнее оттолкнула Дака, если бы слушала сердце, а не следовала плану…

Снова гром.

Я сжимаюсь в комок, пытаясь подавить чувство вины, но оно подступает к горлу удушливым дымом.

Мученическое лицо Зевейра.

Изувеченное тело Дака.

Предательство отца.

Мое предательство.

Молния освещает мои дрожащие руки под одеялом. Я хватаю ртом воздух, но мне его мало. В ушах гремит голос отца:

«Ты ничтожный, хнычущий ребенок…»

Матрас прогибается рядом со мной. Прохладный воздух врывается в легкие, когда одеяло осторожно стягивают с моей головы.

Зев ложится рядом. Близко, но не касаясь меня. Его рука колеблется, словно хочет дотронуться, но он сжимает кулак.

А затем снова грохочет гром, и его самообладание рушится.

Он тянется ко мне.

Я медлю. Я не уверена, что хочу его утешения, если ценой будет его жестокость.

Он замирает, его рука зависает в воздухе между нами.

Очередной раскат грома решает все за меня.

Я перекатываюсь по матрасу и прижимаюсь к его обнаженной груди, чувствуя себя совершенно лишенной сил. Я позволяю ему гладить мои волосы, описывать успокаивающие круги на спине, переплетать свои ноги с моими. Мое лицо мокрое от слез, тело сотрясают беззвучные рыдания, но виной тому не шторм.

А он.

То, что я люблю его.

Приливы, будь я проклята, я люблю этого мужчину.

Я приму его жестокость, его презрение. Я буду купаться в его пренебрежении, пока не пропитаюсь им насквозь. Я приму его ярость, укутаюсь в нее как в плащ, пока она не станет единственным, что меня согревает. Я буду проглатывать его обиду, кусок за куском, пока она не станет моей единственной пищей. Я приму все, что он даст, лишь бы снова быть его.

Он нежно приподнимает мое лицо, грубая кожа большого пальца смахивает слезы.

— Прости, — шепчет он, и в темноте его глаза полны муки. — За то, как я обошелся с тобой в прошлый раз. — Его кадык дергается. — Ты этого не заслужила.

— И ты меня прости, — хриплю я. — За все. Зев, я… я так по тебе скучаю. Скучаю по тому, как ты поддразнивал меня. Как заботился. Как обнимал. Скучаю по свету в твоих глазах, когда ты видел меня в толпе. Приливы, по твоей улыбке, которая предназначалась только мне. — Я уже рыдаю в голос, вцепившись пальцами в его плечи. — Все это не должно было случиться. Я должна была выйти за твоего брата. Я бы презирала его. Мечтала убить. Я бы нашла туннели, пронесла яд, убила бы всех… И у меня не осталось бы этой зияющей пустоты внутри, где теперь живешь ты, Зев. Ты свил себе гнездо в моем сердце, а я… Приливы. — Глубокий, судорожный вдох. И еще один. — Я тоскую по тебе, Зев. — Мой голос превращается в сломленный шепот. — Именно этого ты и хотел. Ты так мне нужен, что я просто тону.

Зев не говорит ни слова. Просто смотрит на меня с нечитаемым выражением лица, машинально поглаживая мое плечо.

— Почему же ты тогда была с ним? — спрашивает он наконец. Голос стал холодным. Рука замерла.

Проклятие.

— Он не знал, что мои чувства изменились. Я пыталась его остановить, избегала… прикосновений, но я… я недостаточно старалась. Я не могла признаться в своих чувствах даже себе, не то что кому-то другому. То, что ты видел… это было моим прощанием с ним. Просто он об этом не знал. Клянусь Приливами, я собиралась рассказать тебе все, когда ты вернешься.

Он изучает меня какое-то время, а затем из его груди вырывается глубокий, болезненный вздох. Он трет лицо рукой и перекатывается на спину.

— Скажи что-нибудь, — умоляю я. — Есть ли у нас шанс? — Я хватаю его за руку и прижимаю к своему сердцу, надеясь, что он почувствует его бешеный ритм, выстукивающий его имя.

Он не отнимает руки, и надежда врывается в мои легкие. Я приподнимаюсь на локте, кончиком пальца обводя каждый белый шрам на его груди.

Он позволяет мне это. Когда я прижимаюсь щекой к его сердцу, он позволяет и это. Я полностью окружена им, и впервые с того момента, как я очнулась в кандалах в его карете, моя душа обретает покой.

Я уже почти засыпаю, когда он заговаривает.

— Я отдал тебе всего себя, все, что у меня было, Майя, — шепчет он охрипшим голосом. — У меня ничего не осталось.

Я тяжело сглатываю.

— Тогда… тогда почему ты здесь?

Он вздыхает и отворачивается, словно и сам задается этим вопросом.

— Я просто не могу держаться от тебя подальше. — Желваки на его челюсти снова дергаются. — Но я никогда не смогу доверять тебе снова. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу тебя с ним. В его объятиях. На коленях, с горем и яростью во взгляде. Из-за него. В то время как я считал тебя своей. — Он сглатывает ком. — Я буду и дальше вести себя жестоко. То притягивать, то отталкивать. Как тогда в палатке. — Его голос срывается. — Ты заслуживаешь счастья, Майя. Просто не со мной.

Слеза падает ему на грудь, за ней следует другая.

Зев позволяет мне рыдать на его плече до полного опустошения. Странное это чувство: терять кого-то в тот самый миг, когда он крепко тебя обнимает.