Когда Гордей вернулся домой, Степанида кормила кур во дворе. Увидев внука, она поманила его к себе. Присев на завалинку, юноша стал смотреть, как бабушка сыплет птицам зерна.

– Ну-ка, ответь, милый, как тебя угораздило с приезжим княжичем повстречаться? – спросила она.

– Он сам подошел и заговорил со мной. На погосте. Вроде пришел могилу деда проведать. Повезло мне, бабушка. Там староста Анисим меня подкараулил, порешить хотел, а тут барчук вдруг явился.

– Что? – нахмурилась бабушка, забыв про кур.

– Староста сперва про свою Агафью заговорил, а потом я у него нож увидел. И так страшно стало… – признался Гордей. – А как княжич подошел, староста и сбежал.

– Вот же старый пень, – схватилась за сердце бабушка. – Да я ему… Фролу Алексеевичу пожалуюсь, он ему башку-то открутит!

– Ба… – тихо произнес Гордей. – Почему они так со мной?

– Кто они? – не поняла Степанида.

– Да все. Анисим, другие деревенские… Даже Прасковья. Я для них будто прокаженный. Знаю, это как-то связано с тем, что в доме графинь Ягужинских произошло… Только при чем тут я? И почему Анисим меня чуть ли не в смерти Агафьи обвиняет? Я ведь ночами из дома не выхожу.

– Господи, спаси и помилуй. – Бабушка разбросала остатки зерна по двору и присела на завалинку рядом с внуком. – Ты это, Гордейка… внимания на них не обращай. Дурни деревенские не успокоятся никак. Верят во всякую чертовщину и видят зло там, где его и в помине нет.

– Да я бы и рад не обращать, но не выходит. Особенно когда меня прибить пытаются, а я даже не знаю за что.

– Ладно, расскажу, – вздохнула Степанида. – Большой уже, поймешь. Но ты только знай, что я люблю тебя и никогда никому в обиду не дам. Понял?

– Понял, – кивнул Гордей. – Так что стряслось-то?

– Шестнадцать лет назад на деревню напали вурдалаки. – Бабушка взглянула на связку подсохшего чеснока, висящую над ближайшим окном, и перекрестилась. – Ты об этом наверняка слышал, только не все… Началось с того, что вернулась мертвая графиня Ягужинская… Ведьма она была проклятая, а после смерти стала вурдалаком. При жизни любила эта змеюка подколодная молодого князя Пожарского, и плевать ей было на то, что он обвенчался недавно. Это дядюшка княжича Федора был. У князя Владимира еще два брата имелось, так я сейчас про самого младшего речь веду. Тогда еще старый князь Галактион жив был, вот два сына с ним вместе жили, а один в чужих краях.

Ну и вот! После смерти и похорон выползла графиня из своей домовины на кладбище, выследила любимого да и напала на него… Князь к ней тогда три дня еще в лес ходил, только никто об этом даже не догадывался. Вурдалаку же три дня нужно, чтобы человека в себе подобного обратить. Ну и обратила она его. А молодой князь обратил свою жену, а та – двух служанок… И пошла эта зараза проклятущая по всему поместью и окрестностям. Люди в ту пору как мухи мерли. Кто-то уже не вставал из могилы, а кто-то домой возвращался, чтобы своих близких загрызть. Жуткие были времена! Никто на вурдалаков управы найти не мог.

Твои мать с отцом уже год женаты были, тебя ждали. Мать кухаркой в барском доме работала. Хорошая стряпуха была, вся в меня. Господа ее любили, подарки делали. Обещали ребенка покрестить, мол, ни в чем нуждаться не будете…

Но потом вурдалаки начали зверствовать, и тут не до спокойной жизни стало. А когда совсем уж темные времена наступили, кто-то колдуна со стороны пригласил, чернокнижника. Приехал один, страшный, но богатый, из благородных. Ремесло свое нечистое он хорошо знал… Собрал колдун отряд из самых отважных местных мужиков, вооружил их саблями да осиновыми кольями, а сам такую ворожбу творить начал, что все эти немертвые твари волками взвыли!

Я своими глазами видала, как могилы вскрывали и вурдалаков оттуда вышвыривали. А эти твари, раздутые от чужой крови, точно пиявки, чтоб им пусто было! Как солнечные лучи на них упадут, так и начнут извиваться, в тень ползти. А колдун и его люди саблями их, кольями…

Только вот старшенькую мою, матушку твою, не спасли. Напал на нее кто-то из княжеской семьи… А ей рожать уже вот-вот… Так и рожала на смертном одре, вся в крови. Она, бедняжка, уже не узнала, что мужа ее тоже загрызли, когда он ее спасти пытался…

Колдун нам тогда при родах помогать вызвался, а дочке прямо так и сказал, что самой ей уже не жить, но вот ребеночка еще можно спасти… Да она и рада. Знала, что уже недолго ей осталось, вурдалак ее искусал всю… Вот так ты и появился на свет.

Колдун взял тебя на руки, вынес на солнечный свет, а тебе хоть бы хны. Агукаешь, ручки к нему тянешь… Только на один миг глаза у тебя почернели, будто тьма разлилась. Некоторые деревенские это увидели, ну и поняли, что сила вурдалака в тебе теперь есть. Только солнце никакого вреда тебе не причиняло. Моргнул, и опять глазки нормальные, как у отца твоего были.

Приезжий колдун пристально осмотрел тебя с ног до головы, подумал о чем-то своем и объявил, что будешь ты особенный. Мол, большое будущее у тебя, но только если правильный путь выберешь. Ну я тебя к себе забрала. К тому времени всех вурдалаков перебили уже.

К старому князю Галактиону в ту пору средний сын приехал, чтобы отца и брата поддержать. Это вот отец княжича Федора и был. Но у старика после всего пережитого сердце не выдержало, младший-то сынок, погибший, у него любимчиком был. Вот и преставился Галактион на третий день после твоего рождения. Поместье Владимиру Пожарскому досталось. Ну а средний брат опять уехал, с тех пор его здесь и не видели. На чужбине, видимо, женился, а там и сынок Федор у него родился.

А твари все эти… Некоторые после смерти рассыпались сразу черной золой. А другие почему-то нет. От них обугленные кости остались. Наши мужики все останки погрузили на несколько телег да схоронили где-то в лесу у озера. Ну а с немертвой графиней сам заезжий колдун разобрался.

Деревня наша еще несколько месяцев потом горевала. Народу погибло – тьма, и старики хорошо это помнят. Поэтому Анисим и другие к тебе так относятся. Знают, что отличаешься от других. Они мне еще тогда угрожать пытались. Хотели забрать тебя, отнести в лес и бросить умирать. Но я не могла такого позволить. И Фрол Алексеевич вступился. Ведь и ему ты внук, хоть и родился при таких обстоятельствах. Вместе с Фролом мы тебя и сберегли… Ну а Прасковья сестру очень любила. Тебя в ее смерти винила и до сих пор простить не может.

– Но при чем тут я?

– Да дура-девка, ее не переубедить, – вздохнула бабушка. – Своих детей нет, не понимает, как это – родную кровиночку терять.

– Но почему деревенские меня боятся? Ведь я такой же, как они, – растерянно спросил Гордей.

– Такой, да не такой, – мягко улыбнулась бабушка. – Тебе ведь уже семнадцать скоро, а выглядишь еще совсем мальчишкой. Кожа гладкая, чистая, не то что у других деревенских парней. И при этом посильнее их будешь. Сам-то замечаешь или нет? Иного попроси из речки воды натаскать – ведер шесть принесет, и все, руки отсохли. А ты мне и десять, и двенадцать приносил, а потом еще бежал лошадиные стойла чистить. Будто и не устал вовсе.

– А я и не уставал, – удивленно признался Гордей.

– Думаешь, это нормально? Вовсе нет… Я все подмечаю, только никому ничего не говорю. Думаю, и другие многое видят, а потом шепчутся по темным углам. И тетка твоя туда же… А сейчас беда приключилась. Агафья Полуянова померла в лесу… Тогда все точно так же начиналось. Когда находили тех, кто от клыков вурдалаков погиб, у них тоже крови совсем не было. Но девке горло разорвали, а шестнадцать лет назад всего две ранки на шее находили… Господи, только бы не повторился тот ужас. Второй раз я такое не переживу.

Бабушка обняла Гордея за плечи, и они сидели во дворе, пока солнце окончательно не скрылось за кромкой леса. От Степаниды пахло парным молоком и горячим хлебом, и вся она была такая мягкая и теплая, и сидеть было так спокойно и уютно. Но когда стемнело, бабушка с внуком ушли в дом.

А на следующее утро нашли еще одно тело на северном краю Ягужина. Прямо под открытым настежь окном родители обнаружили одну из трех дочерей. Девочке едва исполнилось двенадцать. Все указывало на то, что она сама выбралась из дома через окно, словно во дворе ее кто-то дожидался. Как и в случае с Агафьей, горло покойницы было разорвано и ни капли крови вокруг.

Тут уж вся деревня всполошилась.