Несмотря на непростое прошлое, Гордей всегда вспоминал деревню Ягужино с особой теплотой. Да и как могло быть иначе, ведь он там родился, там когда-то жили люди, которых он любил, хотя не все любили его… Это была его малая родина.

Конечно, два столетия назад Ягужино выглядело совершенно иначе – несколько десятков бревенчатых домиков среди живописных зеленых холмов, деревянная церквушка со слегка покосившейся колокольней, проселочная дорога, разбитая колесами телег и домашним скотом; озеро и чуть поодаль – белоснежная усадьба князей Пожарских.

Другая усадьба – графинь Ягужинских – стояла в глубине леса, но от нее остались лишь сгоревшие развалины, а слухи об этом доме ходили такие, что местные жители старались обходить его стороной и при одном упоминании начинали истово креститься и плевать через левое плечо. Усадьба сгорела за шестнадцать лет до рождения Гордея, но люди до сих пор помнили о проклятых ведьмах, оборотнях и вурдалаках, которые распространились тогда по округе подобно смертельной заразе.

Детство Гордея проходило спокойно. Земли Ягужинских отошли семье князей Пожарских; Ягужино жило обычной жизнью. Крестьяне выращивали рожь и пшеницу, разводили лошадей. Старухи пекли хлеб, гончары лепили посуду на продажу, а местная кузница славилась своими изделиями далеко за пределами губернии. О прежних страшных временах напоминали лишь связки чеснока, пучки заговоренных трав и железные кованые кресты, висевшие над дверьми и окнами домов, а также странные узоры, некогда вырезанные одним заезжим колдуном на стенах, дверях и наличниках. Знаки поблекли и затерлись, но все же еще были видны.

Гордей жил с теткой Прасковьей и бабушкой Степанидой. Тетку еще в юности взяли горничной в барский дом, там она и ночевала. Когда же забегала к родственникам, постоянно била и ругала Гордея за любую провинность. Он не понимал, почему Прасковья его так не любит, и старался как можно меньше попадаться ей на глаза. Но та, чуть что, хватала старые вожжи и стегала племянника, пока он не начинал молить о пощаде. Поэтому тетку Гордей не любил, в отличие от бабушки, которая вырастила его, заменив мать и отца, и была ему единственной заступницей.

Мальчишка рос ладным и пригожим, только в деревне его отчего-то недолюбливали. Жители Ягужина частенько шептались за его спиной, хотя в лицо ни в чем не обвиняли. Зато ребятишки, чувствуя отношение взрослых, вечно обижали Гордейку – то толкнут в грязь, то ножку подставят, а то налетят целой сворой и давай мутузить. Хорошо, если бабушка Степанида была неподалеку, – выбегала из дома с кочергой или ухватом и прогоняла сорванцов.

Повзрослев, Гордей научился давать отпор обидчикам. Он пас деревенских коров, помогал на барской конюшне и с малолетства умел ловко управляться с кнутом. Получив несколько раз пару-тройку метких ударов, местная шпана перестала его задирать, но шепоток соседей за спиной никуда не делся.

Чем старше становился Гордей, тем отчетливее понимал, что с ним что-то не так. По какой-то причине родная тетка и все остальные жители Ягужина сильно не любили и сторонились его. Когда он гнал стадо за околицу, из окон, приоткрытых дверей, сквозь щели в заборах за ним следовали настороженные взгляды односельчан. Некоторые смотрели с неприкрытым презрением или страхом. Что было тому причиной, Гордей не знал, а бабушка Степанида не откровенничала, лишь обнимала его и ерошила морщинистой рукой густые вихры на макушке.

Матери и отца Гордей не знал. Бабушка, правда, водила его на погост и показывала две могилки с покосившимися деревянными крестами, но на них даже надписей не было. Мальчик лишь знал, что справа лежит мать, а слева – отец. Друзей у Гордея не водилось, и когда на душе становилось тоскливо, он приходил сюда, чтобы немного побыть с родителями. Отчего-то на погосте ему было так спокойно и уютно, как никогда не было в самой деревне.

Кроме того, Гордей с детства любил ходить в кузницу. Могучий, широкоплечий кузнец Фрол Алексеевич с огромными ручищами и лохматой рыжей бородой относился к Гордею иначе, чем остальные жители деревни. Он приходился мальчишке родным дедом – был отцом отца Гордея. И если бабушка защищала внука от задиристых детей, то Фрол Алексеевич оберегал его от взрослых, особенно от старосты деревни Анисима Полуянова.

Анисим ненавидел Гордея больше всех. Он никогда не говорил об этом открыто, но мальчик все чувствовал. Староста всегда старался задеть его при встрече, мог обругать ни за что. Но князья Пожарские любили и уважали кузнеца, бабушка тоже была человеком уважаемым и считалась лучшей стряпухой в деревне, поэтому Анисиму приходилось терпеть Гордея. Обидь он мальчишку по-крупному, держал бы ответ перед Фролом Алексеевичем и Степанидой, а этого ему совсем не хотелось.

Во время деревенских праздников, на богослужении в местной церквушке тощий седой Анисим Полуянов, ходивший всегда в окружении своих приближенных, бросал на Гордея гадливые взгляды, будто видел перед собой отвратительного червяка. На памяти Гордея староста не сдержался лишь однажды. В воскресенье перед церковной службой, когда бабушка с маленьким Гордеем пришли к храму, Анисим Полуянов вышел вперед, смачно сплюнул им под ноги и ядовито бросил:

– Да ты спятила, Степанида? Таскаешь в святое место отродье дьявола! А ежели он вспыхнет огнем, едва переступив порог? Или осквернит церковь так, что никакой батюшка потом отмолить не сможет?!

– Дурак ты, Анисим, и язык у тебя помойный, – разозлилась бабушка. – В чем мальчонка виноват?

– А в том, что незачем было ему появляться на свет! Отмечен теперь на всю оставшуюся жизнь! Рожденный в крови, в крови и подохнет! – злобно выкрикнул староста.

В этот момент мощная рука кузнеца, оказавшегося поблизости, схватила Полуянова за тощее горло и с легкостью оторвала от земли. Анисим вытаращил глаза и вцепился в крепкое запястье Фрола Алексеевича, не в силах вздохнуть. Толпа шарахнулась в стороны, послышались испуганные крики.

– А это уж не тебе решать, – процедил сквозь зубы Фрол Алексеевич. – Еще раз подобное скажешь про моего внука – башку тебе оторву! Слышишь меня? Все слышат?

– Слышу, – еле прохрипел Анисим и тут же свалился в дорожную пыль, потирая передавленное горло.

Больше он к Гордею не цеплялся, по крайней мере прилюдно. До того самого вечера…

Однажды утром деревню облетела страшная весть. Агафью Полуянову, племянницу Анисима, нашли мертвой в лесу. Никто не знал, что заставило девушку отправиться среди ночи в лесную чащу. Родители клялись, что вечером она была дома и спать легли все одновременно, но только утром дородной красавицы Агафьи в избе не оказалось. Нашли ее девушки, которые пошли в лес за грибами. Тело было белым как снег, а горло разорвано, но на земле вокруг – ни единой капли крови.

Жители деревни пришли в ужас. Говорили, что на Агафью напали волки, но даже Гордей в это не верил. Кроме ран на горле, на теле не обнаружили ни единого укуса. Да и куда подевалась кровь? Он слышал разговоры дворовых, пока чистил стойла на господской конюшне, когда проходил по деревне. Все обитатели Ягужина только это и обсуждали.

Агафью Гордей не любил, слишком уж была наглая и высокомерная, совсем как ее дядька Анисим, но такой смерти она не заслуживала. Господам уже обо всем доложили, и князь пообещал разобраться. Как именно, никто не знал, может, вызовут полицию из большого города. Но девицу-то все равно не вернуть. А если в окрестностях Ягужина объявились волки, которые не боятся человека, то тут только охоту и отстрел устраивать. Больше ничего не поможет.

Об этом Гордей думал, когда гнал стадо на выпас. Вскоре коровы разбрелись по поляне неподалеку от деревенского погоста, и Гордей решил навестить родителей. Он частенько носил полевые цветы на их могилки, когда оказывался поблизости. Коровы спокойно паслись, поэтому парень вполне мог ненадолго отлучиться.

Он перепрыгнул через низкую ограду, подошел к родным могилам и положил цветы. Кроны деревьев смыкались над его головой, и Гордей стоял, словно в высоком шатре. Было очень тихо, лишь иногда побрякивали колокольчики на шеях у коров.

И вдруг послышался шорох. Кто-то пробирался сквозь высокую траву, затем вышел на тропинку между могилами. Гордей узнал старосту Анисима. Тот брел, сгорбившись и низко опустив голову. Его рубаха, штаны и грубые стоптанные сапоги были перепачканы землей, седые нечесаные волосы торчали в разные стороны. Увидев застывшего у могил Гордея, Анисим и сам остановился.

– А вот и ты, отродье, – глухо пробормотал он. – Тебя-то мне и надобно…

Гордей молчал, внимательно его разглядывая.

– Про Агафью нашу слыхал? – безжизненным голосом спросил староста. – Конечно слыхал, что́ это я…

– Жалко ее, – подал голос парень. – Проклятые волки…

– Волки?! – Староста хрипло усмехнулся. – Ты мне-то зубы не заговаривай! Волки… Помню я тех волков… Как и шестнадцать лет назад… Тогда ведь тоже таких мертвецов повсюду находили… Глотки разорваны, а крови нет. По дурости хоронили мы их как подобает… Но не как положено. Оттого мертвецы потом обратно домой возвращались!

Гордей ничего не понял. Как подобает, но не как положено? Староста нес какой-то бред. Неужели с горя умом тронулся? Но Анисим смотрел осмысленно.

– А знаешь, как надобно? – продолжил он, хмуро глядя на Гордея.

– Как? – холодея, спросил юноша.

– Голову отрубить, а для верности еще и сердце штыком проткнуть. Можно, конечно, и осиновым колом… Но штыком все же вернее.

Гордей вдруг увидел, как что-то блеснуло в руке старосты, плотно прижатой к телу. Ему показалось, что старик держит в руке длинный нож.