© Eando Binder. When the Sun Went Out, «Astounding Stories», September 1937
Какие бы боги не были причиной гибели Атлантиды, великого библейского потопа и ледниковых периодов, они также стали причиной угасания Солнца. Планета, ставшая свидетельницей этих событий и множества менее значительных катастроф, теперь погрузилась во тьму, поскольку её центральное светило умерло загадочной смертью. Загадочной – потому что наука маленьких двуногих прямоходящих существ, живших на поверхности Земли, не могла найти объяснения этому явлению. Их бойкие теории утверждали, что Солнце должно продолжать растрачивать свою огромную массу в виде лучистой энергии – со скоростью в тысячи тонн в секунду – на протяжении миллиардов лет. Земля, заявляли они, обязана получать свою долю этой энергии на протяжении бесчисленных веков. Так было записано на бумаге. Так должно было быть.
То, что произошло, произойти просто не могло. И все же Солнце постепенно тускнело, остывало и сжималось, и протесты ученых мужей из расы, населявшей третью планету, ни на йоту не могли остановить этот процесс. Небесное явление, в масштабах великого космоса, возможно, случавшееся уже бесчисленное количество раз, продолжало свой неумолимый ход, лишая планетную семью света и тепла, отнимая у мира его живительное излучение.
Теплые лучи, что некогда омывали Землю и даровали ей жизнь, больше не выполняли эту благотворную функцию. В результате земная поверхность претерпела колоссальные изменения. Средняя температура падала градус за градусом по мере того, как переставало светить Солнце. Вскоре все пресноводные водоёмы навеки замёрзли. Вслед за ними сковало и великие океаны – им уже не суждено было оттаять. Приливы нагромождали вдоль берегов ледяные валы, оставляя в центральных областях гигантские впадины. Подобно исполинским вогнутым зеркалам, они собирали в фокус угасающий солнечный свет, словно пытаясь удержать жалкие остатки излучения. Вода замерзала, и расширяющиеся ледяные массивы со зловещим скрежетом надвигались на сушу, проникая вглубь материков на многие мили. Лед громоздился титаническими нагромождениями, покрытыми белым налетом соли.
Всё ниже и ниже опускались столбики ртути в маленьких приборах, которыми пользовались двуногие существа. Выпученные глаза считывали цифры; дрожащие губы проговаривали их; посиневшие от стужи пальцы настраивали термометры, размеченные по абсолютной шкале до самого конца – до абсолютного нуля, – и следили за стрелками приборов, упрямо ползущих к безумным отметкам.
Как только земные воды окончательно утратили жидкое состояние, атмосфера извергла всю оставшуюся в ней влагу в виде последнего колоссального снегопада. На протяжении целого оборота Луны кристаллическая водяная пыль осыпалась с небес на застывающий мир. Лишившись облаков, пыли и вообще всего, кроме чистых газовых фракций, иссушенная атмосфера овевала своим ледяным дыханием укутанную в белое планету, словно неся посмертную вахту у завернутого в саван трупа Земли.
Однако прошло совсем немного времени – атмосфера уплотнилась, и на мир опустились глубокие, беспросветные сумерки. Когда на небе вместе с угасающим Солнцем проступили звезды, капли жидкого воздуха начали собираться воедино, повинуясь непреложному закону всемирного тяготения. Падая на землю, они бесшумно собирались в голубые лужи, стремительно расползавшиеся во все стороны, подобно гигантским амебам. В конце концов эти озера ледяной жидкости затвердели, а оставшиеся газы осели на их поверхность мелкой снежной крошкой. Словно повторяя в макрокосмическом масштабе лабораторный опыт, поставленный когда-то человеком, водород выпал сверкающим инеем, смоченным жидким гелием. А затем и гелий сковал свои молекулы в ледяных объятиях кристаллической решетки.
Высоко над головой мрачное Солнце, лишившееся былого великолепия своей короны, тщетно проливало редкие лучи на этот планетный труп. Оно больше не могло вернуть прежнее кипучее движение и дыхание жизни, некогда наполнявшие этот мир. Его изрытое пятнами лицо изменилось: багровое сияние угасло, уступив место полнейшей тьме. Полночные тени усыпанного звёздами космоса торжествующе распростёрлись над всей планетной системой.
Всего за один короткий век – по мерилам двуногой расы Земли – Солнце превратилось из сверхгорячего шара с температурой поверхности в шесть тысяч градусов в почерневший комок безжизненного шлака. Быть может, какой-нибудь астроном где-то в глубинах Млечного Пути, находившийся достаточно близко, чтобы разглядеть столь крошечную звезду, наблюдал гибель Солнца и связывал её с бесконечной чередой подобных звездных смертей. Человечество привыкло замечать лишь вспышки сверхновых и сияние солнц; оно и не подозревало, как много холодных, темных звездных трупов населяет космическую пустоту.
В этот период жизнь на Земле угасала стремительно. Лишившись привычного актинического излучения, необходимого для роста тканей, растительный мир планеты растаял, словно призрачный сон. Выносливые северные мхи держались дольше всех – до тех пор, пока оседающий иней из углекислого газа не заморозил соки в их клетках. Подобно курице возле мешка зерна, они погибли, имея рядом запас своей естественной пищи, но не имея сил воспользоваться им.
Травоядные животные разделили участь растений и вымерли вслед за ними, за исключением краткого всплеска отчаянной плотоядности. Хищники пожирали друг друга, пока не довели собственный род до полного уничтожения. Быть может, какой-то последний лев бродил по леденому, опустошенному миру и недоумевал, куда делась вся дичь, не зная, что он остался совсем один.
Рыбы и прочие обитатели глубин исчезли, как только океаны окончательно промерзли. Насекомые и другие многочисленные и необычайно живучие существа пережили исчезновение привычной пищи, погрузившись в анабиоз. Но это был сон, от которого уже не просыпаются.
Флора и фауна Земли стали достоянием прошлого, воспоминанием, похожим на сон.
А человек?
Он беспомощно наблюдал, как с небосвода одна за другой исчезают планеты, лишенные света великого небесного светила. Он видел, как Луна, некогда великолепный серебряный шар, поблекла до грязно-серого оттенка и окончательно растворилась в непроглядной космической пустоте.
Эти двуногие мыслящие существа, чьи догмы еще недавно высокомерно объявляли гибель Солнца невозможной, все же были вынуждены принять горькую пилюлю свершившегося факта. Оправившись от шока, они попытались перехитрить судьбу. Движимые несокрушимым духом, люди принялись лихорадочно искать спасения от глобальной катастрофы, уже уничтожившей на планете всё живое…
Фил Уэйкер смотрел через единственное окно своего жилища на лик Земли, скованной вечной сверхзимой. Это было квадратное каменное здание, стены которого были тщательно зацементированы для того, чтобы сделать его воздухонепроницаемым. Три четверти единственной большой комнаты занимало всевозможное лабораторное оборудование. Оставшееся пространство, отгороженное свисавшей с низкого потолка занавесью из грубой дешевой ткани, служило спальней для него и его жены.
Он взглянул на ее встревоженное лицо и заключил супругу в объятия. Она подняла на него умоляющий взгляд.
– Но, дорогая, – мягко возразил он, – я не могу взять тебя с собой. Ты же знаешь, какие приступы рассеянности случаются у Грили, когда мысли его словно уносятся куда-то далеко…
Он осёкся и многозначительно кивнул в сторону сгорбленного человека, чья седая голова покачивалась над верстаком, стоявшим в дальнем углу комнаты, рядом с койкой, на которой тот спал.
Молодая жена вздрогнула.
– Иногда меня пугают странные приступы Грили, – прошептала она. – А ещё каждый раз, когда я смотрю в окно на это полное запустение…
– Да, я знаю, – угрюмо пробормотал молодой муж. Но тут же повеселел: – Но как только я обуздаю атомную энергию, всему этому придет конец. Человечество сможет выбраться из-под земли и снова ощутить себя людьми, а не червями.
Молодая жена вздохнула. За последние десять лет она слышала эти слова бессчётное количество раз. Столько надежды – и столько разочарований в его исследованиях. Он был блестящим ученым, и, возможно, уже стоял на самом пороге открытия, но пока что они лишь страдали от холода, грубой пищи и того смутного ужаса, что внушал пейзаж за окном. А еще был этот Грили со странным взглядом – исполнительный помощник, кроткий душой, но с разумом, блуждавшим где-то временами. Он бормотал странные вещи, и в его глазах плясали безумные огоньки. Майда рассказывала об этом мужу, но тот лишь отмахивался. Грили, говорил он, стар и, возможно, немного не в себе, но совершенно безобиден и поразительно силен в математике.
– Майда, ты хоть представляешь, что значит жить на поверхности? – продолжал молодой ученый. – В городах, согретых и освещённых атомной энергией? Нашим людям больше не придётся надрываться и гнуть спины под землёй, стукаясь головой о потолки просто потому, что там слишком тесно.
– На поверхности мы будем свободны, богаты и счастливы. У человечества хватало забот и в те времена, до того как погасло Солнце, но они и в сравнение не идут с теми бедствиями, что мы терпим теперь. Тогда на Земле жили миллионы и миллионы людей, существовали тысячи городов на поверхности. Люди свободно странствовали по всему миру. Были смех, солнечный свет… – он запнулся, словно ему не хватило дыхания.
Молодая жена недоуменно посмотрела на него. Ее губы дрогнули.
– Солнечный свет? Какой он? Для нас это просто слово. Мы родились в мире тьмы, хотя и унаследовали память о свете. Какой он – солнечный свет?
– Я и сам не знаю, – признался Фил с легким благоговением в голосе. – Но он точно был гораздо ярче наших масляных ламп.
– Солнечный свет? – ворчливо переспросил престарелый помощник, оборачиваясь к ним. Он услышал последние слова. – Мой дед рассказывал мне о нем. Он застал его во всей красе. Это было великолепно. И лунный свет, говорил он. Не ослепительный, а…
– Да, Грили, – перебил его Уэйкер, торопясь уйти. – Я ухожу. Помни про нейтронный излучатель. Ты сам знаешь, как опасно оставлять его включенным слишком долго. Вернусь завтра.
Грили кивнул и, покачивая седой головой, отвернулся обратно к верстаку.
– Солнечный свет и лунный свет, – рассеянно бормотал он. – Лунный свет… Да, дед тоже о нём рассказывал…
Уэйкер подошел к встроенному в стену шкафу и достал плотный комбинезон из толстого неокаучука, сохраняющего эластичность даже при экстремально низких температурах. Майда поцеловала мужа, затем помогла ему надеть алюминиевый шлем и загерметизировать стык у горловины жидким неокаучуком. Помахав на прощание, молодой ученый толкнул обитую войлоком дверь шлюза и шагнул в темное нутро гермокамеры.
Мгновение спустя Майда услышала глухой лязг внешнего люка. Вздрогнув от пронизывающей стужи, просачивавшейся из шлюза при каждом его использовании, она обхватила себя руками, а затем бросила совок угля в единственную печурку, имевшуюся в доме.
Некоторое время Майда стояла у печки, наслаждаясь её теплом и задумчиво хмурясь. Чуть позже подошла к окну и поглядела наружу, пытаясь представить, каков он – солнечный свет, и как он мог озарять эту жуткую арктическую пустыню, раскинувшуюся от горизонта до горизонта. Наконец она содрогнулась – уже не от холода – и решительным рывком задернула занавеску. Запредельная стужа за окном, казалось, сковывала льдом само её сердце.
В своем углу продолжал бормотать старый Грили:
– Дед говаривал: что солнечный свет согревает снаружи, а лунный – изнутри[1]. Было бы у меня хоть то, хоть другое, я бы не жаловался. А так мне холодно, холодно, холодно – и внутри, и снаружи. Нет солнечного света, только холод, холод, холод…
Фил Уэйкер почувствовал, как тяжело стало дышать, едва он покинул шлюз и шагнул наружу. Он подошел к ближайшему наносу замерзшего воздуха, расчистил верхние слои с избыточным содержанием водорода и гелия и погрузил руку в толстой перчатке в нетронутый воздушный снег. Набрав несколько пригоршней, он засыпал их в нагрудный резервуар и осторожно открыл клапаны. Небольшая батарея, согревавшая скафандр изнутри, питала и спираль накаливания, через которую ледяные газы поступали внутрь. Фил сделал глубокий вдох свежего воздуха.
Тщательно размяв ноги и руки и убедившись, что костюм надёжно защитит его от демонов холода и безвоздушного пространства, Уэйкер двинулся в путь.
Он мерно шагал в жестком, неуклюжем скафандре. Сквозь смотровое стекло шлема на него насмешливо взирали ультрахолодные пустоши. Ледяной бог узурпировал мир, когда-то принадлежавший Филу и его предкам, загнав людей под землю – к червям.
По пути к подземному городу он миновал один из своих ориентиров – полуразрушенный стальной остов башни. Самого металла, впрочем, не было видно, он был покрыт слоем льда толщиной в фут. Когда‑то это была радиомачта, вещавшая на огромный наземный мир, которого больше не существовало. В тусклом сиянии звезд вдалеке угадывались руины некогда укрытого смогом Питтсбурга, теперь заключённого в белый кокон из льда и снега.
Фил Уэйкер продолжил путь через белую пустыню. Время от времени ему приходилось огибать исполинские ледяные торосы, чьи пики преломляли звездный свет, вспыхивая радужными переливами. Это был жуткий мир – темный, призрачный, объятый дыханием смерти. Как ни пытался Фил, он не мог вообразить наземный мир свободным ото льда и воздушного снега, омываемый теплой атмосферой и ярко освещенный пылающим Солнцем. Все это казалось сном о прошлом, которого никогда не было на самом деле.
И все же благодаря атомной энергии такой мир мог бы стать реальностью…
Через час после того, как Фил расстался с женой, из темноты выросло массивное полусферическое сооружение. Из его круглых окон лился рукотворный свет. Этот вид заставил сердце Уэйкера забиться чаще, прогнав леденящую тоску, поселившуюся в душе во время одинокого перехода по замерзшей пустоши. Подойдя ближе, он увидел электромобиль-снегоход с вереницей груженых прицепов, доставлявших воздушный снег к шахтам подземного города. Фил зашел в разгрузочный цех и стал наблюдать, как рабочие в скафандрах открывают донные люки прицепов над решетками, пропускающими воздушный снег в огромный трюм. Там он начинал таять, превращаясь в жидкость, и перекачивался в различные вентиляционные узлы подземного города.