Глава 6

Попискивание. Жужжание аппаратов. Шаги. Отдаленные голоса. Шепоты. Кашель.

Я хотела открыть глаза и не могла, веки словно заклеили лентой или придавили чем-то. Все тело тяжелое и неповоротливое, будто меня парализовало. На мне лежал какой-то огромный груз, не давая дышать. Я пошевелила пальцами ног – и обрадовалась, что они меня слушались. Попробовала подергать ногами, но ничего не вышло – их тоже придавило. Попыталась подвигать руками, всем телом, и тоже никак. Хотелось завопить, но слова не выходили изо рта.

Что происходит? Где я?

Меня объял ужас. Надо как-то освободиться. Я стала бороться с тем неведомым, что так крепко держало меня. Паника захлестывала, я забилась всем телом. Голову удалось освободить, и я замотала ей из стороны в сторону. Стало больно.

О господи. Как больно.

А потом все вдруг кончилось.

Пробуждение. Единственное, что отличало явь от сна, – исходящее снаружи жужжание аппаратов и звуки шагов. Просыпаясь, я отчаянно пыталась открыть глаза, но каждый раз тщетно.

Я хочу видеть. Хочу знать.

Я попыталась сосредоточиться. Собраться. Не получилось. Надо еще поспать.

Эмили.

Моя первая мысль по возвращении в мир.

Эмили.

Мне хотелось позвать ее. Хотелось прокричать ее имя в темноту. Я попыталась, но звуки застряли в горле. Что-то не давало ее имени вырваться наружу.

Я не могу здесь оставаться. И не останусь. Эмили.

Во сне было легче.

Перед глазами все расплывалось, сливалось в одну сплошную массу. Я прищурилась.

Сосредоточься. Соберись.

Я различила дверной проем. Косяк. Туманно-белый в желтом ореоле. Посмотрела вниз на свое тело и увидела белое одеяло и металлические поручни больничной койки. Передо мной на противоположной стене висела раковина. Рядом шкаф. Попискивание исходило из аппаратов с проводами, идущими к моему телу. Мне было не разглядеть, куда они подсоединены, но выглядели они аккуратно и упорядоченно и вились вокруг меня, делая свою непонятную работу.

Я в больнице, а Эмили мертва.

Когда я пыталась открыть глаза, сознание позволяло видеть только одно: ее маленькое безжизненное тело, скорчившееся на полу в ванной. Не желая больше смотреть на него, я пыталась сбежать в мир снов – неважно, вернусь оттуда когда-нибудь или нет.

Но я вернулась. Слишком быстро. На этот раз, открыв глаза и оглядевшись, я обнаружила руку, лежащую на моей руке. Ногти сгрызены до самых лунок. Подняв взгляд, я увидела вьющиеся каштановые волосы Томаса, его голову на опирающейся на поручень койки руке. Я пошевелила головой, и он встрепенулся.

– Элизабет? Господи! Элизабет! – он наклонился и принялся целовать меня в лоб и щеки. – Сейчас вызову сестру.

Он нажал кнопку на койке.

Я попыталась заговорить, но не смогла. Язык царапался, как наждачная бумага. Я повторила попытку.

– Что происходит? – выдавила я хриплым прерывающимся шепотом.

Глаза Томаса обежали комнату и задержались на двери. Он почесал нос. Потом почесал его еще раз.

– М-м… Я… Это… То есть… Думаю, лучше подождать лечащего врача.

– Просто скажи мне. Почему я здесь? – горло у меня горело.

– Ты… Ты… Я…

Не дав ему разговориться, в палату вошла сестра.

– Она пришла в сознание. – Томас вскочил со стула, стоявшего рядом с койкой.

Сестра с круглым полным лицом, легко собирающимся в улыбку, начала методично проверять стоящие вокруг меня аппараты.

– Она задает вопросы, – тихо сообщил Томас сестре, будто меня рядом не было.

– Я немедленно сообщу доктору. Он ответит ей, – кивнула ему сестра.

Эта их манера говорить обо мне, словно я не лежала в той же комнате на койке прямо перед ними, откровенно бесила. Захотелось заорать, что не надо мне никакого доктора. Мне нужна только Эмили, а ее больше нет. Крик, вырвавшийся у меня изо рта, прозвучал скорее как стон. Сестра положила ладонь мне на лоб.

– Как вы себя чувствуете?

Я отвернулась. Из меня вырывались рыдания, но слезы застыли внутри. Томас бросился ко мне – на его лице было написано беспокойство, а под глазами залегли глубокие темные круги. Он выглядел хуже, чем во время сессии.

– Эмили, – прохрипела я.

Он кивнул, судорожно сглотнув, и погладил меня по волосам.

– Эмили, – повторила я.

– Знаю, знаю, – прошептал он. – Я понимаю.

Мне на руку упали его слезы. Я покачала головой и закрыла глаза. Нет, ничего он не понимал. Не имел ни малейшего представления.

– Элизабет. Элизабет, – разбудил меня незнакомый низкий голос.

На сей раз, когда я открыла глаза, ни Томаса, ни сестры рядом не оказалось. Я находилась в той же самой палате, на той же самой койке. Рядом с ней стоял низенький толстый человечек с пышными кудрявыми темными волосами и густой щетиной на лице, будто несколько дней не брился, в серой рубашке с галстуком под цвет.

– Меня зовут доктор Ларсон, – он протянул мне руку, но я с трудом смогла едва приподнять свою. Моя рука утонула в его ладони. Никогда еще не видела доктора в костюме и при галстуке.

– Думаю, вы сейчас дезориентированы, поэтому спешить не будем. Вы знаете, где находитесь?

Я, конечно, понимала, что лежу в больнице, но отвечать не стала. Ничего уже не имело значения. Надеялась только, что он пришел сказать, что я умираю.

– Вы в Мемориальной больнице имени Кеннеди. Здесь, в Галстоне. Сегодня вторник, половина четвертого. Последнее, что вы помните?

Последнее, что я помню, – как убила ее. Она была совсем холодная.

– Эмили.

Может, если все время повторять ее имя, звать ее, в конце концов проснусь в нашей спальне, Эмили растолкает меня, и я очнусь от кошмара.

– И какое ваше последнее воспоминание об Эмили? – он вперился в меня вопросительным взглядом.

– Ее тело. Ванная. Я нашла ее. Она была… Она была…

Голос пропал. Я не могла заставить себя произнести эти слова. Они не умещались во рту.

Он вытащил из кармана блокнотик и ручку и что-то записал.

– Это произошло неделю назад. Вы лежите в больнице семь дней, первые три – в реанимации, а остальные здесь, в этой палате.

Он сделал паузу, чтобы до меня дошел смысл его слов.

Реанимация? Я лежала в реанимации?

– Вы совершили очень серьезную попытку покончить с собой.

Покончить с собой? Самоубийство. Этого я не помнила, но ничего удивительного. Она умерла по моей вине, а жить без нее я не могла. Я понимала это и неделю назад, и сейчас.

– Хотите об этом поговорить?

Я покачала головой. Лучше бы он ушел из палаты. Ушел куда подальше, а мне удалось снова заснуть. Больше ничего не имело значения. Я хотела умереть вместе с ней. Моя сестра ушла, а я осталась.

– Хорошо. Я понимаю, что вы сейчас испытываете. Уверен, вас обуревают противоречивые чувства, поэтому мы будем работать очень медленно. Торопиться не надо.

Доктор продолжал пристально смотреть на меня, ища у меня на лице какой-то ответ. Мне хотелось, чтобы это поскорее кончилось.

– Завтра утром мы переведем вас на пятый этаж. В отдельную палату, но вокруг будут люди с аналогичными проблемами. Нужно предоставить вам безопасное место, где вы могли бы осмыслить эту ситуацию.

Ситуация? Это он про потерю единственного человека, который что-то для меня значил, не говоря уже о том, что это произошло по моей вине?

– Завтра поговорим снова. Думаю, на сегодня с вас хватит, – подытожил доктор. – Я приду к вам завтра, после того как вы устроитесь на пятом этаже, но, если вам что-нибудь понадобится раньше, сестра меня вызовет.

Он тихо вышел из комнаты, но облегчение было недолгим, потому что стоило ему уйти, как в дверях появились Далила и Томас. Далила выглядела еще более убитой, чем когда застала Эмили в ванне с окровавленными ногами, – вот уж не думала, что она способна выглядеть хуже. Я успела забыть боль, что стояла тогда у нее в глазах, словно Эмили вонзила лезвие в Далилу, а не в себя. Далила проплакала три дня и почти не разговаривала. Тогда у нее появилась сыпь, и такая же сыпь покрывала ее теперь – красные шелушащиеся пятна нервного псориаза. Глаза припухли. Она нетвердо держалась на ногах, и Томас подвел ее ко мне. Со времени нашей последней встречи она постарела лет на десять. При виде ее боли я еще острее почувствовала потерю Эмили, и мне пришлось отвернуться.

– Привет, моя сладкая, – Далила вымученно улыбалась, стараясь казаться сильной ради меня, несмотря на свое горе. В глазах у нее стояли слезы. Она наклонилась ко мне и поцеловала в лоб. – Мы молились о тебе день и ночь. Мне кажется, я даже во сне молилась. – Слезы покатились у нее по щекам. – Даже в мыслях допустить, что могла потерять вас обеих, невыносимо.

Она всхлипнула, плечи у нее затряслись. Я отвернулась, не в силах смотреть на ее горе и боль. Томас подошел к койке с другой стороны и взял меня за руку. Я отдернула ее – мне не хотелось, чтобы ко мне прикасались. Эти двое любили меня, и еще неделю назад я тоже любила их, но с тех пор, казалось, минула целая вечность. Если бы я не знала их в лицо, с тем же успехом это могли бы быть незнакомые люди.

Моя сестра-двойняшка умерла, а это значило, что я жива лишь наполовину – громадность этой потери накрыла меня и снесла все те стены, что я успела построить, чтобы быть сильной. Огромное, безграничное пространство, которое она занимала внутри меня, теперь опустело, оставив болезненную рану, которую не залечишь никакой любовью. Ни Томаса, ни Далилы. Ничьей.

Ее смерть окружила меня со всех сторон, как кара за равнодушие, за то, что не сумела сохранить ей жизнь. Невыносимый груз этой вины мне уже не сбросить. Облегчения не будет. Как бы сильно они меня ни любили и сколько бы ни молились. Без Эмили пуповина, соединявшая меня с миром, оборвалась. Без нее я не могла жить дальше.

– Что ты помнишь? – спросила Далила, немного успокоившись.

Я ответила ей так же, как доктору:

– Эмили.

Она вздохнула.

– Что ты помнишь про ту ночь, милая?

– Помню, что это я ее убила, – ответила я.

– Но, Элизабет, ты же знаешь, что это не…

Ее перебил Томас:

– Помните, что сказал доктор Ларсон?

Они долго смотрели друг на друга, сцепившись в беззвучном споре.

– Ты не виновата в смерти Эмили, Элизабет, – наконец сказала Далила.

Она наклонилась, чтобы снова поцеловать меня в лоб, но я отвернулась, потому что не могла этого вынести. Я не заслуживала ее любви, потому что позволила Эмили умереть. Я и Далилу предала, потому что не сумела спасти Эмили, пусть она этого никогда и не признает. У нее на лице промелькнула обида, но это выражение уступило место хорошо знакомой мне подавленности. Хотелось сказать ей что-то утешительное, протянуть ей руку, но я не могла себя заставить. Меня полностью поглотило собственное горе.

– Ты ведь знаешь это, милая?

Отвечать не хотелось. Конечно, виновата. Она говорит это, только чтобы меня утешить.

– Я вечером работаю, поэтому с тобой побудет Далила, – сообщил Томас.

– Я не хочу, чтобы со мной сидели.

– Точно? – спросила Далила, нервно сглотнув, – она отчаянно старалась держаться ради меня.

Я кивнула.

– Устала.

– Просто как подумаешь, что ты здесь совсем одна. Это… – Она осеклась. – Но да, конечно. Тебе надо отдыхать. Я приду завтра, после того как тебя переведут.

– И я тоже. Приду сразу после занятий, – вставил Томас.

Он смотрел мне в глаза, словно пытался разглядеть какой-то намек на то, как ему следует себя вести. Я отвернулась, и он наклонился и неловко обнял меня сбоку, стараясь не задеть подсоединенные ко мне провода. Слегка похлопав его по спине одеревеневшей рукой, я проводила его взглядом, удивляясь, что он еще способен улыбаться. Я была уверена, что не улыбнусь больше никогда в жизни.

– Подожду вас на улице, – предупредил он Далилу.

– Я люблю тебя, моя дорогая. И Боб тоже. Сегодня он не смог отпроситься с работы, а так сидел здесь с тобой не меньше Томаса и меня. Кстати, Боб просто без ума от Томаса. Он так нас поддержал в эти дни. Жаль, что познакомились при таких обстоятельствах, но я все равно очень рада. Почему ты никогда о нем не говорила? Может, когда тебе станет лучше, расскажешь, как вы с ним познакомились. Ты же знаешь, я обожаю романтические истории.

Она замолкла в ожидании ответа.

Надо было что-то ей сказать.

– Конечно.

Она улыбнулась, и тревожные морщины на лбу на секунду разгладились.

– Вот и славно. – Она взбила мне подушки. – Боб так обрадуется, когда узнает, что ты пришла в сознание. Я бы уже ему сказала, если бы могла дозвониться, но, сама знаешь, он не берет мобильный телефон на работу. Надеюсь, когда-нибудь удастся убедить его, что на дворе двадцать первый век. Самому еще будет обидно, что не приехал сюда сегодня.

– Ничего страшного, – заверила ее я.

Мне вовсе не хотелось, чтобы еще кто-то пытался ко мне прикасаться и утешать.

– Чуть позже позвоню Лизе и скажу ей, что ты в сознании. Она тоже приезжала, очень нас поддерживала. Ума не приложу, как бы мы без нее справились. – Далила откинула упавшие мне на лицо волосы. – Все будет хорошо, я уверена. Ты справишься, обязательно справишься. – Ее большие синие глаза снова наполнились слезами. – Ты же у нас такая сильная. Всегда была сильной.

Никогда со мной не будет хорошо. И ни с чем я не справлюсь.

Я закрыла глаза и притворилась спящей в надежде, что Далила уйдет. Она посидела рядом еще несколько минут и, решив, что я заснула, на цыпочках вышла за дверь. Я снова открыла глаза – кругом безликая белизна больничной палаты, в спертом воздухе легкая нотка спирта, маскирующая запахи болезни. Я нажала кнопку вызова сестры, и та тут же появилась – другая, не та, что в прошлый раз.

– Можете дать мне что-нибудь, чтобы заснуть?

– Конечно.

Она вышла и тут же вернулась с двумя маленькими розовыми таблетками и стаканом воды. Горло болело, но я заставила себя их проглотить и закрыла глаза с облегчением – сон скоро придет.