Заключенный в стеклянный гроб мертвец при жизни не знал, что такое метрополитен. Но сегодня над его костями днем и ночью гремят поезда, вокруг теснится толпа в непрестанном движении. Эскалаторы с неумолимой регулярностью поглощают волны туристов и пассажиров. Шаги и голоса путешественников эхом разносятся по платформе. Однако мало кто заходит в этот тихий и укромный уголок станции, чтобы поглазеть на странного мертвеца, погребенного внутри метро.

На самом деле это мертвая женщина. Скелет, который можно увидеть за стеклянной витриной вдоль одной из несущих стен станции афинского метро «Синтагма», принадлежит женщине, жившей в IV веке до новой эры. Она жила в этом городе во времена правления Филиппа Македонского и его сына Александра Великого. Возможно, она слышала слова оратора Демосфена, подстрекавшего афинян с трибуны народного собрания к восстанию против македонского царя. Или, скорее, она просила мужа пересказать ей эти речи, потому что порядочная женщина должна была оставаться дома, пока мужчины ходили на собрание заниматься политикой. Состояние ее костей говорит нам, что она умерла молодой. Мы не знаем ни ее имени, ни из какой семьи она происходила. Но всё, что осталось от ее тела, теперь находится здесь, заключенное в мраморную раму, под защитой стеклянной мембраны. Археологи включили эти кости в стеклянную стену, иллюстрирующую древние археологические слои («стратиграфию»).

Могила неизвестной молодой женщины была раскопана в конце XX века, во время работ по расширению станции афинского метрополитена при подготовке к Олимпийским играм 2004 года. Это был сложный, многолетний и неоднозначный проект, как всегда бывает, когда необходимо перекопать недра городских поселений, имеющих тысячелетнюю историю. Центр Афин был буквально вспорот гигантским механическим буром, который афиняне называли «кротом». Стальной бур вгрызался в землю и прорывал туннели, из которых являлось на свет прошлое города. Он разорвал завесу, которая веками скрывала от глаз большую часть древних Афин. Десятки тысяч артефактов оказались на свету: могилы, статуи, надписи, мозаичные полы, фрагменты колонн, расписные вазы. Был обнаружен небольшой клад с золотыми браслетами, серьгами и кольцами — украшения афинской дамы из высшего общества, жившей в годы жизни Иисуса Христа. А чуть дальше был найден и фонарь более поздней эпохи: на нем было выгравировано непристойное изображение женщины, возможно, проститутки, верхом на мужчине, лежащем на клине, — ложе, на котором древние греки и римляне возлежали во время пиршеств (симпосиев).

Из темноты туннелей, прорытых «кротом», появлялись фигуры женских божеств в струящихся пеплосах или обнаженные мраморные торсы молодых людей. В районе площади Синтагма были найдены погребения 300 человек: останки человеческих тел, захороненные в саркофагах, урнах и погребальных амфорах. Было также обнаружено захоронение домашней собаки, бродившей по Афинам во времена императора Адриана. Среди костей ее скелета были найдены остатки металлического ошейника, — хозяин держал ее на привязи.

^{Древняя стратиграфия Афин на станции метро «Синтагма»}

_{За стеклянной стеной главного зала станции показан ряд последовательных археологических слоев, которые накапливались на этом месте от начала V века до н. э. до османских времен.}

Конечно, не нужно быть «кротом», чтобы понять, что в Афинах на каждом шагу вы стоите над развалами тысячелетней истории. Еще древние римляне отдавали себе в этом отчет. «В этом городе подобным памятникам нет числа: куда ни ступи, всюду натолкнешься на какое-нибудь историческое место», — пишет Марк Туллий Цицерон, вернувшийся в Афины студентом в 79 году до новой эры, в книге «О пределах блага и зла». Но археологи воплотили эту идею «истории под ногами» с помощью стеклянной стены, которая тянется на три метра вдоль станции «Синтагма». Именно здесь была переосмыслена вся история Афин. Вернее, не вся. Не хватает только самой древней части, которая восходит к каменному веку и которая в значительной степени скрыта от нас: «стратиграфия» начинает свой рассказ только с VI века до новой эры, когда Афины были городом тирана Писистрата и его сыновей.

В первом слое, на уровне пола станции, находится трубопровод акведука, построенного Писистратидами[1]. Это было амбициозное и опережающее эпоху общественное сооружение: оно поставляло в город воду, которая текла из истока реки Илисо́с (Ιλισός), расположенной на склонах горы Имито́с (Υμηττός). Искусные афинские гончары изготовили для него сотни труб. Однако та труба, которую сегодня можно увидеть на станции «Синтагма», была обновлена через несколько десятилетий после строительства — свидетельство «техобслуживания» акведука. Другой фрагмент трубы, похожий на огромную флейту, находится в витрине с экспонатами из разных эпох, обнаруженными при раскопках. Еще одна часть трубы наполовину погребена в траншее за пределами станции. Эта керамическая змея тянется на несколько метров. В ней есть определенная элегантность — черная окантовка по желтой глине, а разные по размеру раструбы позволяют соединять между собой трубы разного диаметра. Она рассказывает нам о городе, который был богатым и изысканным уже на заре классической эпохи, до того как началось великолепие эпохи Перикла — правителя, которому суждено было превратить Афины в образец идеального полиса[2].

Глядя на стену станции, я могу охватить взглядом сразу два тысячелетия афинской истории. Один слой датируется V веком до новой эры — временем, когда Софокл ставил свои трагедии, Фидий строил Парфенон, а Сократ беседовал со своими учениками на улицах города. С другой стороны, почти на уровне скелета неизвестной женщины проходит брусчатка древней дороги, ведущей в долину Месогея во внутренней части Аттики, вместо которой теперь — скоростная автострада, связывающая город с аэродромом в Спата. Далее из стены выступает силуэт амфоры эллинистического периода. Затем следуют археологические слои, относящиеся к римской эпохе, — от славных лет триумфа империи до тех времен, когда на Афины обрушились варвары, германское племя герулов, опустошившие город в 267 году новой эры. Еще выше, у самой стены вокзала, выше следов раннехристианских захоронений, виднеются остатки османской цистерны.

Чтобы увидеть современные Афины, нужно выйти на поверхность… Короткая лестница ведет на площадь Синтагма. Одну ее сторону занимает здание парламента, которое когда-то было Королевским дворцом, построенным в неоклассическом стиле баварским архитектором Фридрихом фон Гертнером, когда Афины после освобождения от турок стали столицей нового Королевства Греция. Площадь получила свое название в честь конституции (по-гречески — Σύνταγμα), которую первый король Греции Оттон I Баварский был вынужден принять в 1843 году, стоя в окне Королевского дворца перед толпой и бунтующими солдатами. Именно на площади Синтагма с незапамятных времен афинский народ собирался в самые счастливые и в самые трагические моменты своей земной истории, чтобы восставать или праздновать, чтобы вместе отмечать великие радости или великие печали. По правую сторону, спиной ко дворцу Парламента, стоит отель Grande Bretagne. В этом роскошном отеле — монументальном здании XIX века, неоднократно перестраивавшемся, — останавливались многие знаменитые гости: от Генриха Шлимана до Константиноса Кавафиса. Позже, во время Второй мировой войны, здесь размещался штаб нацистской армии, которому впоследствии пришлось уступить место британскому штабу, так что в номерах останавливались сначала Генрих Гиммлер, а затем Уинстон Черчилль.

^{Площадь Синтагма, впечатляющее здание отеля Grande Bretagne}

На левой стороне площади стоят многоэтажные здания, построенные в шестидесятые годы, когда Афины стали превращаться в мегаполис с населением более трех миллионов человек. Именно тогда на площади загорелась реклама авиакомпании Olympic Airways, которой управлял судовладелец Аристотель Онассис. Всё это отражало амбиции Греции, пытающейся вырваться из сельской отсталости и открыться для массового туризма. Британский писатель Патрик Ли Фермор в 1966 году так описывал преображение центра Афин:

Абсурдные небоскребы вырастают группами. […] Афиняне охвачены лихорадкой сноса и реконструкции. В улицах возникают бреши, как после бомбардировки, стены рушатся, в воздухе стоит пыль, как при осаде, а грохот пневматического молотка заменил уханье совы и стал новым лейтмотивом города. Ржавые вилы арматуры пронзают горизонт; среди обломков строятся новые отели, похожие на пасти орков. Афины стремительно меняются. Каждый раз, когда я приезжаю туда, я обнаруживаю, что несколько кафе, таверн, ресторанов и книжных магазинов, которые казались вечными, как пирамиды, исчезли, и по мере того, как исчезают ориентиры, я брожу по улицам, словно лиса, которой закрыли все входы в ее нору.

Фермор ездил в Грецию десятилетиями. Необыкновенный писатель-путешественник, он был также бесстрашным искателем приключений. Вошли в легенду его подвиги на Крите во время Второй мировой войны, когда он был сотрудником британской секретной службы. Вместе с горсткой партизан, переодетый в нацистскую полицейскую форму, он сумел похитить немецкого генерала Генриха Крайпе, возглавлявшего оккупационные войска острова. Верный Греции, Фермор остался в этой стране до самой смерти в 2011 году, в своем доме в Кардамили, на Пелопоннесе. Но в начале 1960-х он обескураженно мерил шагами площадь Синтагма, которую когда-то так хорошо знал:

Несколько лет назад, после шестимесячного отсутствия, я приехал из Пирея и отправился на угол площади Синтагма — площади Конституции, этой «агоры» современных Афин — с мыслью остановиться в своем старом пристанище, гостинице с причудливым названием New Angleterre. Это было обветшалое желтое здание времен османского правления в приятном неоклассическом стиле, украшенное фронтоном и колоннами. Перед ним собирались путешественники-викторианцы на лошадях для поездок в Сунион, Марафон и Дельфы. На балконе стояли потрескавшиеся гипсовые кариатиды, упрямо скрипел древний лифт, на потолке зала красовались фрески с кентаврами, а по затянутым паутиной коридорам тянулись трубы самой замысловатой формы. Но гостиницы больше не было, она исчезла, словно унесенная джиннами из восточной сказки, а на ее месте красовался блестящий бетонный куб.

Недоумение Фермора по поводу метаморфоз Афин вполне объяснимо. Даже на улице Эрму (Гермеса), которая открывается на противоположной от здания парламента стороне площади, старые неоклассические дома почти везде уступили место бетонным зданиям. Эрму — длинная прямая улица, проложенная в 1980-х годах немецкими градостроителями, которые пытались сделать планировку города более рациональной. Эта улица переполнена магазинами и бутиками, и не случайно названа в честь Гермеса, бога торговли. Однако, по крайней мере в этом случае, атмосфера улицы не сильно изменилась со времен короля Оттона. Уже в 1854 году Феликс Мейнар описал ее невыносимо хаотичное оживление: «Кто знает, может быть, и в Афинах прежних времен главной магистралью была столь же подлая улица, как эта, полная лавок сапожников, бакалейщиков и виноторговцев».

Вечно балансирующие между своим железобетонным настоящим и прошлым из полированного мрамора, между оживленностью балканской столицы и торжественной неподвижностью древней славы, Афины похожи на палимпсест — манускрипт, который неоднократно стирался и переписывался. Для нас это имя — синоним классической культуры. Говоря «Афины», мы думаем о божествах Олимпа, речах Перикла, История под ногами искусстве Фидия, философии Платона. Однако история города принадлежит не только древним грекам. Многие стороны жизни Афин невозможно понять, если не принимать во внимание, например, византийскую традицию или бурное переосмысление современной греческой идентичности после долгого османского господства, а может быть, и изобретение ее заново. Но Афины также были древнеримским городом: следы правления таких императоров, как Адриан, до сих пор заметны в городском ландшафте. В последующие века князья-крестоносцы и флорентийские герцоги, турецкие султаны и баварские архитекторы также оставили здесь более или менее заметные следы своего присутствия.

^{Улица Эрму (Гермеса) в 1920-е годы}

_{Улица не случайно названа в честь древнегреческого бога торговли — она переполнена магазинами и бутиками. Фото Фредерика Буассонна.}

Однако Афинам так и не удалось достичь гармоничного смешения различных стилей, стать тем архитектурным театром, который завораживает и поражает, например, гостей Рима По сравнению с другими городами они в некоторых отношениях остались верны себе, но в других — претерпели болезненные и травмирующие потрясения. Даже Парфенон, который вот уже 2500 лет смотрит на город с высоты Акрополя, неоднократно менял свой облик. Нам он видится торжественным и отстраненным в своей утонченной неподвижности. Гармония его дорических колонн всегда олицетворяла саму суть красоты. Путешественникам его очертания кажутся чистой абстракцией, воплощенной в камне, мечтой, ставшей реальностью. Скопированный и воспроизведенный бесчисленное количество раз, он, кажется, давно попал в лимб вечных икон, и его словно не касаются перипетии истории. Он лишь иллюстрация в альбоме, одна из картинок в нашем художественном арсенале, парящая в подвешенном измерении, не подверженная тяжести времени. «Вряд ли, — пишет историк искусства Эмилио Чекки в своих путевых записках Viaggio in Grecia, — нам удастся сказать о Парфеноне что-то большее, чем то, что он невыразим, как стакан воды, и прост, как „Отче Наш“».

Парфенон, каким мы его видим сейчас, — итог драматической и многострадальной истории. Бывший храм богини Афины был превращен сначала в христианскую церковь, а затем в исламскую мечеть. В 1687 году снаряд, выпущенный из мортиры венецианцами, осаждавшими город, навсегда изменил его профиль, обрушив и искалечив одну сторону здания. В 1801–1802 годах памятник лишился большинства своих скульптур: рабочие, нанятые лордом Элгином, откололи от него целые куски, которые были немедленно упакованы и отправлены в Лондон, где эти знаменитые мраморы до сих пор выставлены в Британском музее. Тем временем Акрополь превращался из святилища в военную крепость, из османской цитадели-касбы — в археологический памятник. Долгое время он был совсем не таким, каким предстает перед туристами сегодня. До 1842 года сквозь проломленную крышу Парфенона всё еще был виден купол турецкой мечети. До 1875 года средневековая башня, построенная при флорентийских герцогах (правивших в городе в течение почти целого столетия, с XIV по XIV век), высоко и гордо возвышалась над древними руинами.

Затем была уничтожена и эта страница Афин: были снесены мечеть и башня, а также многие византийские церкви. Баварцев[3], желавших вернуть Афинам их древнюю славу и утраченный классический облик, охватило настоящее исступление. Таким образом, в 1980-е годы город одновременно и совершил прыжок в будущее, и вернулся в далекое прошлое. Средневековые и османские Афины были стерты с лица земли под предлогом возрождения классических Афин. Но это были «классические Афины» в воображении иностранцев, немецких государственных служащих и архитекторов, еще недавно изучавших греческий язык в немецких гимназиях. В работу включились и археологи, которые хотели вернуть древний город к жизни даже ценой разрушения всего того, что скрывало его от глаз. Например, начиная с 1931 года целый район города, Врисаки, со всеми его домами, барами и тавернами, был снесен, чтобы на его месте вновь появились руины Агоры. Наши Афины, те Афины, которые мы видим сегодня, в общем, плод похожей истории — череда внезапного развития и быстрого упадка, яростного разрушения и фантастических реконструкций. Их история будто открывает перед нами множество почти пустых страниц. В тысячелетней истории города есть моменты затишья, возможно только кажущегося. Например, в конце оттоманской эпохи Афины предстают перед путешественниками как небольшая деревня, несравнимая с такой крупной столицей, как Константинополь, или с таким оживленным, многонациональным торговым городом, как Салоники. Город в то время был малонаселен и казался, скорее, ближневосточной деревней, где росли пальмы, а верблюды беспрепятственно вышагивали по пыльным улицам.

^{Овцы пасутся у подножия Акрополя. 1903.Фото Фредерика Буассонна}

На самом деле, как мы увидим, представление об Афинах как о жалкой деревушке, бледной тени города былых времен относится к ретростереотипу, характерному для литературного жанра путешествий по Греции и широко распространенному уже в античности. Первые современные посетители часто бывали разочарованы, не найдя того, что изучали в книгах: куда делось великолепие времен Перикла, что стало со славой Фидия и Платона? В 1672 году, бродя по городу, французский монах-иезуит Жак-Поль Бабен заметил, что многие книги о путешествиях повествуют о красотах Рима, Константинополя или Иерусалима. Но никто никогда не описывал Афины. Причина ясна: «Улицы похожи на деревенские. Там, где раньше находились великолепные здания, славные трофеи, богатые храмы, теперь только узкие, немощеные улочки, лишенные какого-либо великолепия домишки, сложенные из обломков древних руин, и мраморные колонны, тут и там беспорядочно включенные в стены зданий. В этом оттоманском городе не осталось ничего от тех чудесных Афин, которые описывали Павсаний и другие античные авторы».

^{Русская танцовщица Елизавета «Лила» Никольска, звезда парижского кабаре «Фоли-Бержер», на фоне колонн Парфенона. 1929. Фотоархив Музея Бенаки, Афины}

_{Фото Nelly'S (Элли Суюлдзоглу-Серайдари), беженки из Малой Азии, одной из первых гречанок-фотографов, добившихся международного признания.}

И всё же, узрев издалека колонны Парфенона, Бабен не мог не растрогаться. Он понял, что слава «матери наук» — города, который «когда-то был предметом всеобщего восхищения», всё еще искрится в этих руинах. Задолго до неоклассического и романтического возрождения Древней Греции, задолго до филэллинистических увлечений[4], побудивших таких писателей, как лорд Байрон, рисковать своей жизнью за греков[5], отец Бабен почувствовал желание пройти по стопам Перикла, Сократа и Платона. Ведь миф об Афинах существовал всегда и никогда не угасал. Он зародился еще в античности, когда Перикл в знаменитой надгробной речи в честь героев, павших на поле брани, описанной Фукидидом, прославляет город как «школу всей Эллады». Он превозносит его демократический режим, но также подчеркивает страсть к искусствам, уважение к законам, тягу к развлечениям, характерные для его граждан. Перикл у Фукидида набросал идеальный портрет гармоничного и совершенного, богатого и процветающего полиса, где все живут свободно и счастливо. Мы, афиняне, говорит он, «развиваем нашу склонность к прекрасному без расточительности и предаемся наукам не в ущерб силе духа… Столь великими деяниями мы засвидетельствовали могущество нашего города на удивление современникам и потомкам. Чтобы прославить нас, не нужно ни Гомера, ни какого-либо другого певца…».

Две фразы из речи Перикла сегодня выбиты на фасаде здания парламента на площади Синтагма. Они обрамляют Памятник неизвестному солдату, на котором высечена фигура умирающего древнего воина-гоплита с мечом, всё еще зажатым в левой руке. Одна из фраз Фукидида: «Μία Κλίνη κενή φέρεται εστρωμένη των αφανών» («Пустое ложе, приготовленное для пропавших без вести, останков которых не могут отыскать для погребения») — говорит нам о том, что уже в V веке до новой эры город чествовал своих безымянных павших или пропавших без вести воинов. Во время торжественных церемоний выставлялось пустое ложе в память об афинянах, сгинувших на поле боя, чьи тела так и не были найдены. Вторая фраза из надгробной речи, более торжественная и патриотичная, гласит: «Ανδρών έπιφανών πασα γη τάφος» («Гробница доблестных — вся земля»). Памятник неизвестному солдату, построенный в 1930 году, вызывает в памяти классический идеал Афин времен Перикла, к которой часто обращается современная Греция. Восстанавливая отношения с давно забытым прошлым, она в то же время стремится обрести новую идентичность, отличную от византийской, османской или балканской.

^{Президентская гвардия — эвзоны у Памятника неизвестному солдату на площади Синтагма}

Сегодня почетный караул у Памятника неизвестному солдату несет президентская гвардия эвзонов. Эвзоны, в своих плиссированных юбках — фустанеллах, белых шерстяных чулках и красных ботинках с помпонами («царухах»), уже стали частью греческого фольклора, а их изображения можно увидеть в сувенирных магазинах. Даже их название «эвзоны» (εύζωνες — «хорошо подпоясанные») отсылает к классическому миру и несет в себе отголоски древних гомеровских эпитетов. И всё же сами греки продолжают называть президентскую гвардию старым просторечным словом «цольяс», τσολιάς, заимствованным из турецкого языка и означающим что-то типа «оборванец» — уничижительный эпитет, которым османы в 1821 году обзывали восставших за свободу Греции.

Впрочем, идеализация Афин началась задолго до Перикла. В 480 году до новой эры афиняне разгромили персидских захватчиков в морском сражении при Саламине и остановили их продвижение по Греции. Уже в пропаганде того времени столкновение с персидской империей приобретает черты эпохального сражения: Саламин стал окопом, где западная цивилизация противостояла восточным варварам, тем самым узаконив победу свободы над деспотизмом. Афины предстают как город, который своим мужеством и героической стойкостью спас всю Грецию. Через несколько лет после битвы при Саламине великий поэт Пиндар так воспевает славу победоносного полиса:

Хотя, по правде говоря, уже в древности эти преувеличенные восхваления звучали фальшиво и искусственно:

— язвил Аристофан в «Ахарнянах».

Спустя столетия английский писатель Уильям Теккерей, летом 1844 года прогуливаясь по улицам Афин, разочарованно отзывался о тех, «кого приводит в восторг этот город». Должен ли он, спрашивал себя писатель, воодушевляться Афинами только из-за тех «характеров, которые существовали здесь тысячу четыреста лет назад тому…». Должен ли подражать «йоркширским сквайрам», что «предаются поэтическим мечтам…» и «восхищаются Грециею, о которой ровнехонько ничего не знают»? Как, удивлялся автор, можно воспринимать всерьез Байрона, когда он восторженно поет о «наполнении кубка до краев самианским вином», хотя известно, что сам он всегда пил джин. «Как вы думаете, многие ли из англичан, приходящих поклониться могиле Сократа, — заключает Теккерей, — отказались бы дать ему цикуту?»

«Путевые заметки» Теккерея восхитительны в своем снобизме (термин как никогда уместен, ведь именно Теккерей впервые ввел его в моду в 1848 году своей «Книгой снобов»). Но писатель не испытывал ненависти к Греции, на самом деле он любил ее тайной и глубокой любовью. Кульминацией его афинского дневника становится видение Парфенона, мрамор которого «бел и свеж, как первый снег, не тронутый еще ни пылью, ни оттепелью», моря и островов, где «красота одного-единственного осколка или обломка» настолько трогательна и загадочна, что «сильно утомляет ум». «Любуясь этой чудной сценою, — заключает Теккерей, — вероятно, я составил очень слабую идею о древнем греческом духе, населявшем ее благородными расами богов и героев».

^{Вид на Акрополь сверху}

Подобное может случиться и с нами сегодня. Неожиданный ракурс, некий фрагмент или деталь даже такого известнейшего памятника, как Парфенон, порой застает вас врасплох и открывает, пусть всего на мгновение, нечто такое, о чем вы прежде не задумывались. Существует магия этих мест, таинственный симбиоз между ландшафтом, памятниками и мифом, который, особенно в Греции, порой происходит сам собою, автоматически. Но чтобы увидеть что-то большее, чем открыточные Афины, нужно углубиться в историю и предысторию этого города. Вспомнить события, часто драматические, которые сформировали город в его сегодняшнем виде. Обнаружить уйму малоизвестных или малопонятных историй, которые кроются даже за самыми известными памятниками, оккупированными массовым туризмом.

Конечно, нелегко написать портрет города, который так часто идеализируют и о котором фантазируют все, кому не лень, даже те, кто никогда его не видел. Тем не менее мы попытаемся хотя бы фрагментарно представить его образ. Наше путешествие по улицам Афин приведет нас не только к самым известным достопримечательностям, таким как Парфенон и Агора, но и в более сокровенные и менее известные уголки города. Мы постараемся избежать напыщенности, с которой рассуждали о классических произведениях «йоркширские сквайры» и которая до недавнего времени сохранялась в некоторых публикациях о Греции. Вместо этого мы скромно обратимся к бесконечному наследию историй, которые кроются в этом городе повсюду. Не только на Акрополе, но и на станциях метро, где античные мертвецы то ли покоятся, то ли наблюдают за грохочущими поездами.