Глава 9. Нерабочие чувства

Лёд, принесённый инспектором, не растаял. Он въелся в стены и в тишину между ними. День после визита прошёл в призрачной нормальности. Каэль составил безупречный отчёт о «корректировке методов работы». Аделаида провела первую платную консультацию для «Свечей Судьбы». И оба делали вид, что не видят тени, нависшей над диваном, над кофейными чашками, над их странным, налаженным бытом.

Вечером Каэль сварил кофе — будто по инерции. Но на этот раз он не сел рядом. Он поставил её чашку на стол, отошёл к окну и уставился в темноту, за которой мерцали редкие огни квартала. Его спина была застывшим силуэтом напротив стекла.

Аделаида взяла чашку. Кофе был всё так же идеален, но горечь в нём ощущалась иначе. Она смотрела на него, на этот тлеющий уголёк в темноте её жизни, который вот-вот могли затушить по приказу сверху. И её охватила не паника, не страх остаться одной. Это было глубже. Острее.

Она боялась его исчезновения.

Не окончания контракта. Не возвращения к одинокой, но стабильной жизни. А того, что этот диван опустеет. Что по утрам не будет безупречного скрембла и сухого комментария о погоде. Что некому будет заметить, как у кота болит зуб, или прочитать лекцию об энергоэффективности. Что её дом снова замрёт.

Она поняла это с такой ясностью, что у неё перехватило дыхание.

— Каэль, — тихо сказала она.

Он не обернулся, но его плечи напряглись ещё сильнее.

— Контракт… почти завершён, — произнёс он, и его голос звучал отдалённо, как будто он говорил сам с собой. — Через девять дней система проведёт финальную оценку. Если ваша жизнь будет признана стабильной… связь прервётся. Я исчезну. Вернусь к… отчётам.

Он сказал это как факт. Но в конце фразы голос дрогнул. Словно споткнулся о что-то твёрдое и неожиданное.

— А если… не признают? — спросила Аделаида, уже зная ответ.— Тогда инспектор будет права, — он наконец повернулся. Его лицо в полумраке было измождённым. Тлеющие глаза горели не ровным светом, а тревожными, неровными вспышками. — Это будет означать, что я нарушил правила. Вмешался неподобающим образом. Исказил ход контракта. Наказание последует. Но результат… будет тот же. Меня здесь не станет.

Он сделал шаг вперёд, но не к ней, а как бы выходя из тени.

— Я должен был оставаться инструментом, Аделаида. Бесстрастным. Эффективным. Я должен был чинить утечки, давать советы, стабилизировать обстановку — и всё. Но я… — он замялся, и это была странная, человеческая неуверенность на его всегда уверенном лице. — Я начал хотеть. Хотеть, чтобы кофе получался идеальным. Чтобы кот не мучился. Чтобы вы смеялись. Чтобы этот чёртов кактус цвёл. Хотеть видеть, как вы смеётесь над абсурдом моей работы. Я начал заботиться не ради отчёта. А потому что… мне не всё равно.

Он произнёс это последнее слово с таким изумлением и таким ужасом, будто признался в смертельной болезни. «Не всё равно». Для демона третьего круга это было хуже, чем проклятие. Это была измена самой своей природе.

Они смотрели друг на друга через всю комнату. Несколько шагов между ними казались пропастью, и в то же время они были так близки, что Аделаида чувствовала дрожь в его обычно недвижимых руках, сжатых в кулаки.

— Мне тоже не всё равно, — выдохнула она. Слова вырвались сами, тихие, но отчётливые. — Я не хочу, чтобы ты исчезал.

В воздухе запахло озоном, но не инфернальным, а тем, что бывает перед грозой. От напряжения. От чего-то, что вот-вот должно было случиться.

Каэль замер. Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала буря. Буря между долгом и тем, что не имело названия в его словаре. Он сделал ещё шаг. Теперь их разделял только журнальный столик.

— Аделаида, — его голос стал низким, хриплым, почти шёпотом. — Это… нерабочие чувства. Они не предусмотрены контрактом. Они опасны. Для вас. И… для меня.

— А что предусмотрено? — спросила она, тоже вставая. Её собственный голос звучал смелее, чем она чувствовала. — Бесчувственная стабильность? Одиночество без «эмоциональных узлов»? Это то, чего я желала?

— Вы желали, чтобы жизнь перестала разваливаться, — жестко напомнил он, но в его глазах не было жесткости. Была боль.— Она и не разваливается! — воскликнула она. — Она… собирается. Вокруг тебя. И я боюсь, что как только контракт закончится, всё снова рассыплется. Но не потому что ты не выполнил свою работу. А потому что ты стал её частью. Частью этой жизни.

Они стояли друг напротив друга. Так близко, что она видела мельчайшие искорки в его глазах-углях, видела, как сжаты его губы. Он поднял руку — не для жеста, а будто хотел коснуться её щеки, стереть след несуществующей слезы. Но его пальцы замерли в сантиметре от её кожи, дрогнули и опустились.

— Я не могу, — прошептал он. В этих двух словах была вся мука. — Я не могу позволить себе это. И не могу позволить это вам. Инспектор была права. Это… ангажированность. За это стирают. Или отправляют туда, откуда нет возврата. Я не должен… хотеть остаться.

Последняя фраза прозвучала как приговор самому себе.

Момент натянулся, как струна, готовая лопнуть. В нём было всё: невысказанные слова, страх, это дикое, невозможное притяжение между тлеющими углями и разгорающимся пламенем. Они оба чувствовали это. Оба стояли на краю.

И оба отступили.

Аделаида опустила глаза, чувствуя, как жар отчаяния сменяется леденящим страхом за него. Каэль сделал шаг назад, и его лицо снова закрыла привычная, но теперь потрескавшаяся маска сдержанности.

— Контракт будет исполнен, — сказал он голосом, лишённым всяких интонаций. — Ваша жизнь стабилизируется. Это главное. Всё остальное… вне компетенции.

Он повернулся и ушёл на кухню — не чтобы что-то делать, а просто чтобы скрыться. Чтобы разорвать это невыносимое напряжение.

Аделаида осталась стоять посреди гостиной. В руках у неё остывала чашка кофе. В ушах звенела тишина, более громкая, чем любой разговор. Они почти сказали это. Почти признались. Но страх — не за себя, а друг за друга — оказался сильнее.

«Нерабочие чувства», — эхом отозвалось в ней. Да. Именно такие. Неудобные, запретные, опасные. И от этого — ещё более настоящие.

Она посмотрела на его одинокий силуэт на фоне кухни. Он смотрел в стену, его спина была прямой, но какой-то беззащитной.

Искра между ними не погасла. Она ушла внутрь, в самое нутро, где тлела теперь обжигающим, тревожным огнём. Они обрели не просто стабильность. Они обрели проблему, страшнее и прекраснее всех прежних бед.