Мне выделили небольшой шатёр на краю лагеря — старый, с заплатанным пологом и чьим-то забытым одеялом, от которого пахло лошадью. Я смиренно ждала своей участи. Честное слово, смиренно. Первые полдня.

А потом про меня забыли.

Не в том смысле, что выгнали или бросили умирать, — нет, еду приносили исправно, утром и вечером, и даже тёплой воды для умывания наливали. Но когда я пыталась заговорить с солдатами, они лишь пожимали плечами: «Глава занят. Ждите». Я ждала день. Второй. Третий. На четвёртый моё смирение закончилось — у него вообще-то короткий срок годности.

И я отправилась изучать лагерь.

Не из праздного любопытства — хотя, надо признать, любопытство во мне бурлило, как суп в котле, — а потому что сидеть без дела было невыносимо. Если уж меня зашвырнуло за три тысячи ли, стоило хотя бы разобраться, куда именно.

К концу недели я знала лагерь наизусть. Знала, что кузнец курит трубку только после заката и что у него можно выпросить старый гвоздь, если улыбнуться дважды. Знала, что повар по имени Старый Чжао подкладывает в кашу сушёные ягоды — но только тем, кто ему нравится. Я ему понравилась. Знала, где стоят лошади, где хранят оружие, где спит Бай-ху и как скрипят петли его шатра, когда он выходит на рассвете. Знала, что за лагерем, за холмами, начинается тракт на Цанчжоу, и что патрули уходят туда каждые четыре часа.

Я была травницей без трав, подругой без друга и пленницей без кандалов, но никто не мог запретить мне задавать вопросы. И я задавала. О, я задавала.

— А это что за свиток? А почему флаг чёрный, а не синий? А вы всегда носите меч или только по праздникам? А правда, что глава может убить демона голыми руками? А вы видели? А можно посмотреть? А почему...

Через пять дней от меня устала половина лагеря. Через семь — вторая половина начала прятаться. Солдаты, ещё вчера казавшиеся суровыми воинами, при виде меня вспоминали о неотложных делах: кому-то срочно требовалось почистить коня, кому-то — перебрать амуницию, а один молодой парень с такой скоростью нырнул в палатку, что чуть не порвал полог. Кто-то ссылался на патруль, кто-то — на приказ главы, а кашевар Старый Чжао, завидев меня в третий раз за утро, просто поднял руки и сказал: «Деточка, мир рухнет, если я не досолю этот бульон. Не сейчас».

Я не обижалась. Мне было весело. Впервые за долгое время я чувствовала, что могу дышать — пусть и в военном лагере, в сотнях ли от дома, без Линя, без всего. Мне всё ещё было страшно, но страх я закопала глубоко, под слоем вопросов и улыбок. Так было легче.

Когда меня наконец вызвали к главе — на восьмой день, если я не сбилась со счёта, — я была почти уверена, что солдаты приходили к нему с челобитной. Умоляли. Стояли на коленях. «Господин, пощадите, допросите её, повесьте, отправьте домой, сделайте что угодно, только заберите у неё возможность разговаривать».

Я вошла в шатёр и остановилась у порога, сложив руки перед собой, как примерная девочка. Бай-ху сидел за тем же столом, но карты на нём лежали другие, и тёмные круги под глазами стали глубже. Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Молчание длилось долго.

— Цао Юнь, — произнёс он наконец, и в его голосе мне почудилась обречённость человека, который понял, что проиграл битву, даже не начав её.

— Да? — отозвалась я невинно.

Он потёр переносицу — о-о-о, этот жест. — и вдруг покачал головой. Не раздражённо. Скорее... устало-восхищённо.

— Вы достали весь мой гарнизон, — сказал он. — Вы достали кузнеца, который не разговаривал ни с кем, кроме своей наковальни, последние десять лет. Вы достали повара, который пережил две осады и трёх жён. Вы достали даже меня, а мы виделись с вами один раз.

Я скромно потупила взгляд.

— Я просто задавала вопросы.

— Вы задали их столько, что мои солдаты теперь вздрагивают при слове «почему».

— Мне было просто любопытно. И немножко скучно.

Он долго смотрел на меня. Потом вдруг уголок его губ дрогнул — не в улыбке, нет, но в чём-то очень близком.

— Вы запугали весь гарнизон, — повторил он, но теперь в его голосе прозвучало что-то иное. — Не достав меча. Просто разговаривая. Знаете, Цао Юнь, я на своём веку повидал многое, но такое... — он осёкся и снова потёр переносицу. — Я не знаю, что с вами делать.

Я промолчала. Потому что ответа на этот вопрос у меня не было даже для самой себя.

Через пару дней меня снова вызвали к главе.

Я шла через лагерь и чувствовала спиной взгляды. Солдаты провожали меня с плохо скрываемой надеждой — той самой, какая бывает у людей, которые узнали, что их мучения скоро закончатся. Один даже перекрестился — нет, не знакомым мне жестом, а каким-то охотничьим, тыльной стороной ладони ко лбу. Я сделала вид, что не заметила. Пусть тешат себя надеждой.

Бай-ху ждал меня не за столом, а у выхода из шатра. При полном снаряжении, с мечом на поясе, он выглядел ещё внушительнее, чем обычно. Рядом с ним стоял тот самый молодой парень, который нашёл меня в первый день, и ещё один офицер — постарше, с нашивкой десятника. У обоих на лицах застыло выражение торжественной обречённости.

— Цао Юнь, — начал Бай-ху без предисловий, — через несколько дней мы выступаем. Небольшим отрядом. Направляемся в Юньлань[15].

— Юньлань? — переспросила я, вспоминая карту. — Это же на юго-западе.

— Верно. До Хайлани нам не по пути, но часть дороги совпадает. Мы довезём тебя до перекрёстка у Жёлтого Камня, а дальше ты отправишься с сопровождением. Двое моих людей доставят тебя домой.

Я приоткрыла рот.

— Вы... вы отвозите меня домой?

— Именно так.

Он смотрел на меня спокойно, ровно. Слишком ровно. Я перевела взгляд на молодого парня — тот старательно отводил глаза. На десятника — тот смотрел в потолок с таким интересом, будто там была нарисована карта всех сокровищ империи.

И тут до меня дошло.

Они не просто меня отвозили. Они меня выпроваживали. С почестями, с сопровождением, с официальной причиной — но выпроваживали. Как гостью, которая загостилась. Как проблему, которую вежливо сплавляют.

Я скрестила руки на груди.

— Вы ведь просто хотите от меня избавиться?

Бай-ху даже бровью не повёл.

— Мы выполняем свой долг перед гражданскими лицами.

— Ага, — я кивнула. — Конечно. Долг. Перед гражданскими лицами.

Я бросила взгляд в щель шатра — туда, где за пологом виднелся угол лагерного алтаря. Маленького, походного, но ухоженного: перед ним лежали подношения. Фрукты. Горстка риса. И — я прищурилась — три палочки благовоний, догоравшие прямо сейчас. Днём. В будний день. Когда никто не объявлял ни праздника, ни церемонии.

— А подношения, — медленно произнесла я, — они кому? Богам? Молятся, чтобы я благополучно добралась до дома?

Десятник поперхнулся воздухом, а молодой парень закашлялся.

Бай-ху посмотрел на меня. Потом на алтарь. Потом снова на меня.

— Мы молились, — сказал он ледяным голосом, — чтобы боги даровали нам терпения.

Я широко улыбнулась.

— И как? Помогло?

— Нет, — отрезал он. — Вы ступайте, собирайтесь. Завтра на рассвете выступаем.

Я развернулась и пошла к выходу, но у самого полога обернулась.

— Господин Бай-ху.

— Что?

— Спасибо. Серьёзно. Я понимаю, что я... ну... не самый удобный человек. Но вы всё равно меня не бросили. Это много значит.

Он помолчал. Кивнул — коротко, почти незаметно. И я вышла.

Уже у своего шатра я остановилась и посмотрела на восток — туда, где далеко-далеко остался Хайлань.

— Ты ездишь верхом? — спросил Бай-ху, когда я вышла к нему перед рассветом. Отряд уже построился: шесть всадников, включая его самого, и одна свободная лошадь — невысокая, мышастая, с печальными глазами.

— Конечно, — бодро ответила я и мысленно добавила: «Если считать, что ездить верхом — это когда лошадь идёт, а ты на ней сидишь. Медленно. По ровной дороге. Желательно недолго».

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда в седло. Нам до Жёлтого Камня три дня.

Три дня. В седле. Я посмотрела на лошадь. Лошадь посмотрела на меня. В её печальных глазах мне почудилось родственное понимание: ей тоже не хотелось никуда ехать.

— Её зовут Хмара, — сказал десятник, подводя лошадь ко мне. — Смирная. Не брыкается.

— Хмара, — повторила я, погладив её по носу. — Ну что, Хмара, будем дружить?

Хмара фыркнула. Я восприняла это как согласие.

Я залезла в седло с третьей попытки и под сочувственные взгляды отряда. Солдаты старательно отворачивались, делая вид, что проверяют снаряжение, но я заметила, как у молодого парня дрогнули губы.

— Ничего не говори, — предупредила я его.

— Я молчу, — ответил он, краснея от сдерживаемого смеха.

— Вот и молчи.

Отряд тронулся. Первые полчаса я гордо сидела в седле, расправив плечи и изображая опытную наездницу. Через час я начала ёрзать. Через два — тихо взмолилась всем богам, чтобы Жёлтый Камень оказался ближе, чем обещали. Через три — возненавидела лошадей как биологический вид.

— За что они вас так ненавидят? — простонала я, когда мы наконец сделали привал.

— Кто? — спросил десятник.

— Сёдла. Кто их придумал? Зачем? Разве нельзя было изобрести что-нибудь удобное? Например, летающий ковёр?

— Летающих ковров не существует, — сухо сказал Бай-ху, проходя мимо.

— Жаль, — пробормотала я. — Очень жаль. Я бы подарила вам всем по ковру. И себе тоже.

Солдаты переглянулись. Кто-то хмыкнул. Молодой парень, которого, как я выяснила, звали Чэнь, всё-таки не выдержал и рассмеялся в голос.

Так начался наш путь. Я — на Хмаре, которая оказалась действительно смирной и не брыкалась, даже когда я дёргала поводья не в ту сторону. Отряд — на своих боевых конях, куда более быстрых и норовистых. Бай-ху — впереди, молчаливый и мрачный, как сама судьба.

Следующий день показался мне сущим адом.

Нет, честное слово. Если существует посмертие для грешников, то выглядит оно именно так: бесконечная тряская дорога, седло, впивающееся в бёдра, и солнце, которое, кажется, застряло в небе, потому что ну не может один день длиться так долго. Я готова была поклясться, что мы едем уже не меньше недели, хотя Бай-ху на первом же привале сухо сообщил, что прошло три часа.

— Три часа?! — простонала, сползая с Хмары. Ноги подкосились, и я ухватилась за стремя, как утопающий за соломинку. — Это невозможно. Солнце врёт или время сломалось. Может, мы остановимся? Насовсем? Построим здесь дом? Я научусь доить коз и буду жить тихо-мирно, никого не трогая...

— Встать, — коротко бросил Бай-ху, даже не глядя на меня. — Привал — четверть часа.

— Четверть часа?! — мой голос взлетел до совершенно неприличного писка. — Я только-только перестала чувствовать, как мои кости превращаются в пыль! Четверти часа недостаточно! Мне нужен как минимум месяц. И горячая ванна. И чтобы кто-нибудь нёс меня. На ручках.

Молодой Чэнь, спешившийся рядом, издал странный звук — что-то среднее между кашлем и смехом, — и поспешно отвернулся, делая вид, что проверяет подпругу.

— Чэнь, — позвал десятник.

— Я в порядке, — отозвался Чэнь сдавленно, не оборачиваясь.

— Он не в порядке, — заметила я. — Он смеётся надо мной. Все смеются надо мной. Вы бессердечный народ. Я страдаю, а вы...

— Цао Юнь, — Бай-ху наконец удостоил меня взглядом, — если ты не замолчишь, мы оставим тебя здесь. И ты построишь дом, заведёшь коз и будешь жить тихо-мирно. Без нас.

Я надула губы.

— Вообще-то это угроза, которая звучит как предложение.

— Это не предложение. Пей воду и садись обратно.

Я обречённо опустилась на траву, откупорила флягу и сделала глоток. Вода была тёплой и отдавала кожей. Я посмотрела на юг — туда, где за холмами, лесами и ещё одними холмами лежал Хайлань. Родной, далёкий, недостижимый, как луна.

— А сколько нам ещё ехать? — спросила я.

— До Жёлтого Камня — два дня, — ответил десятник. — Потом ещё дней десять до Хайлани. Если погода не испортится.

— Два дня, — повторила я замогильным голосом. — Десять дней. Всего двенадцать дней. Я умру.

— Боги, дайте нам сил, — пробормотал десятник.

— Вы молитесь?! — я подскочила на месте. — Можно я с вами? Я тоже хочу молиться! Боги, пожалуйста, пошлите мне летающий ковёр. Или хотя бы подушку. Маленькую. Совсем крошечную. Я не гордая.

— Один, два, три... — начал кто-то из солдат шёпотом.

— Ты что считаешь? — спросил его сосед.

— До ста, чтобы не сорваться. Четыре, пять...

— Я слышу! — возмутилась я.

— Шесть, семь...

Бай-ху, сидевший поодаль с каменным лицом, на мгновение прикрыл глаза. Уголок его рта дёрнулся. Я не знала, что это было — тик, молитва или попытка не рассмеяться, — но надеялась, что последнее. Хотя бы ради разнообразия.

Я снова плюхнулась на траву и уставилась в небо. Где-то там, за облаками, наверное, сидели те самые боги, которым молился десятник. И, судя по тому, что ковёр с небес так и не спустился, у них тоже кончилось терпение.