Мой друг, тебя бы не прельстила честь

Учить детей в воинственном задоре

лжи старой: «Dulce et decorum est

Pro patria mori».

В начале войны Давид Гильберт поглощен проблемами физики, как и многие годы до этого. Он преподает статистическую механику. Он напряженно работает, пытаясь вывести математику, описывающую молекулярную и электронную структуры материи. И он преподает практически все остальные темы прикладной математики, популярные в то время.

Два предвоенных года он посвятил кинетической теории газов – математической системе, которая представляет газ (вполне точно) как облако быстро движущихся атомов и молекул, отскакивающих от стенок сосуда и сталкивающихся друг с другом. Гильберт организовал в своем университете симпозиум по кинетической теории, на котором собрался «звездный состав» физики. Там был Макс Планк, говоривший о квантовой теории. Был и Петер Дебай, только что назначенный профессором физики в Геттингене; он говорил об уравнениях состояния и теплопроводности. Присутствовал также Вальтер Нернст, знаменитый своим уравнением для расчета восстановительных потенциалов в окислительно-восстановительных реакциях. И Хендрик Антон Лоренц, один из первооткрывателей эффекта Зеемана, который выступал с докладом о кинетической теории и движении электронов. И это только нобелевские лауреаты!

Однако в воздухе витало и отчаяние, исходившее в первую очередь от самого Гильберта.

Последние несколько лет он с ужасом наблюдал, как теории материи становились все сложнее и сложнее. Они все больше полагались на запутанные выражения статистической механики – математического аппарата, позволяющего рассматривать облако газа не как монолитную воздушную сущность, а как огромный ансамбль независимо движущихся молекул. Эта идея сильно продвинулась в последние десятилетия благодаря работе австрийского физика Людвига Эдуарда Больцмана и строгому обоснованию предмета американским математиком Джозайей Уиллардом Гиббсом.

Однако Гильберта тяготило переусложнение науки. Количественное описание газовых облаков, основанное на распределении вероятностей в огромных ансамблях частиц, может быть исчерпывающим, но также и изматывающим. Оно может быть точным, но при этом мучительно сложным. Статистическая механика – полная противоположность простоте. Ее трудно вычислять, еще труднее постигать и почти невозможно преподавать. Простая лужа рвотных масс дала бы большинству людей больше концептуальной ясности, чем строго описанный статистический ансамбль. А то, что противоречило простоте, противоречило всему, за что стоял Гильберт. Простота была для него как религия, и в годы перед Великой войной он убеждается в необходимости переосмыслить все заново.

Не поймите неправильно – интерес Гильберта к прикладной математике продиктован не предпочтением прикладного анализа чистым абстрактным идеям. Он исходит из чувства долга и убеждений. Он служит Королеве Математике. Математика может многое предложить другим областям, таким как физика, считает он, и именно математика в конечном итоге раскроет молекулярные тайны материи. И не просто любая математика, а его математика. Его методы. Его подходы. Он убежден, что при упорном труде и достаточном времени он сможет раскрыть строение материи, создать основу единой теории всех физических сил и сделать для физики то, что его формальный аксиоматический подход сделал для геометрии: не что иное, как связать предмет воедино и довести его до совершенства.

Только математик может сделать это, думает он. «Физика слишком сложна для физиков», – гласит его знаменитое высказывание.