Те, кого называют математиками, имеют дело с материями непостижимой сложности и тонкости.

Возвышенный пафос завершения книги на деле оказывается скучным, сухим и унылым занятием. Никаких труб и барабанов. Ни обожающих толп. Ни помпы. Ни парада. Ни гусаров, ни громких маршей, ни гуаябер, ни фесок. Ни драгуны, ни кортики не салютуют финальному черновику. В этот момент вашу работу никто даже не читает. Только вы. Один. В темноте. Переписываете тот же абзац, который правили сотню раз за тысячу дней. Когда вы начинали книгу, вам не терпелось в нее погрузиться. Теперь, когда вы почти у цели, вам не терпится с ней покончить.

Рассел остро чувствует это, завершая «Принципы математики». Он истратил весь свой запал, месяцами выдавая по десять страниц в день. Теперь он истощен. Окончание работы не приносит бурной радости, признается он Элис. «Лишь своего рода усталое облегчение, как в конце очень долгого и пыльного путешествия на поезде». Он почти озлоблен. «Мне она кажется глупой книгой», – пишет он другу после публикации в 1903 году.

В воздухе витает что-то еще. В 1902 году, как раз перед выходом его книги, Рассел совершает одно из самых важных открытий в своей жизни. Он находит и читает малоизвестную третью книгу Готлоба Фреге под названием «Основоположения арифметики» (Grundgesetze der Arithmetik), которая вышла в 1893 году. И Рассел обнаруживает в книге проблему – изъян в мышлении Фреге. Он решает написать Фреге письмо об этом.

Судьба играет всеми нами, как жалкими пешками. Пока Рассел пишет свое письмо, Фреге занят финальной вычиткой второго тома той же книги 1893 года. Он буквально готовится отправить рукопись в типографию, когда прибывает письмо Рассела. Оно очень вежливое. И интересное. Рассел гордится своим мастерством писать письма, которое уже тогда считал утраченным искусством. (И скажем прямо: Боже, храни эпистолярный жанр сегодня.) Рассел сообщает, что заметил ошибку. «Я близок к завершению книги о принципах математики и хотел бы очень тщательно обсудить в ней вашу работу, – пишет Рассел. – Есть лишь один пункт, где я столкнулся с трудностью…»

И затем он сообщает ему суть.

Ошибка шокирует. Она не незначительная. Это не какая-то ошибка набора или проблема печати. Это не тривиальное заблуждение, касающееся какого-то второстепенного аспекта работы. В ней нет ничего второстепенного. Рассел обнаруживает фундаментальный изъян в самом сердце логики Фреге – огромный, уродующий шрам в центре шедевра, как если бы у Моны Лизы оказалась плохая татуировка на лице. Это разрушительный дефект в сердцевине логики, который мы теперь называем «парадоксом Рассела».