КОРОЛЕВСТВО ФРАНЦИЯ . ИЛЬ-ДЕ-ФРАНС. РОККАНКУР. КОРОЛЕВСКАЯ КАРЕТА. 30 июня 1786 года.

— О, Шарль, как я рад видеть тебя, — театрально сказал Людовик, не выходя из кареты, — если бы моя супруга соизволила пустить меня в Малый Трианон, то вам не пришлось бы скакать эту пару миль до Борегарского замка.

— Ваше Королевское Величество, я готов скакать за вами хоть до самого Шербура, — ответил государственный министр и генеральный контролер финансов.

Шарль подумал, склоняясь в реверансе, что конечно никуда бы он не скакал, а ехал бы, как и сюда в карете, конечно не королевской, но вполне достойной. А лучше бы спешил на поезде. Как тот, что уже третий год ходит между Парижем и Версалем. Возвышение Шарля Каллона во многом совпало с тем, что в составе большого государственного займа он расходы на Королевскую дорогу перед Парламентом Парижа отстоял. Де Ламуаньон почти даже не сопротивлялся. Ему трудно было устоять перед обаянием госпожи де Полиньяк. Сам де Калонн не устоял.

— В Шербур я съезжу и сам, а без тебя, мой друг Шарль-Александр, ни дня не могут провести ни моя супруга, ни Франция, — продолжил подтрунивать над протеже Марии-Антуанетты король Франции, — вы ждёте что вас догонит ваш любимый русский паровоз? Но, где для него здесь tsariste voie (царская колея)? Да в упряжке у меня не нартомобиль. Тем не менее у меня настроение быстрее закончить предстоящий путь. Составишь мне компанию до Сан-Жермена, дорогой Шарль?

Государственный министр поклонился и воспользовался монаршим предложением. Действительно, совершенно не учтиво заставлять короля ждать.

Карета тронулась. Ускоряясь. Но мягко. Если подданные не умеют мостить дороги, то король не должен от этого страдать. Рессоры не дадут беспокойства монарху.

— Так что тебя заставило так торопиться Шарль? — спросил Людовик XVI, — я знаю и о дыре в бюджете, и о недороде, и об интригах тоже. Так что же случилось чрезвычайное?

— Ваше Королевское Величество, англичане купили у русских их права в Патагонии, — как можно нейтральней сказал Шарль.

— Да? Я рад за Лондон. А то они остались почти вообще без колоний, ну, разве что, в Индии немножко, — не выказав удивления отреагировал Людовик, — я бы этот дикий край не купил, и, вообще, что с того для нас?

— Ваш царственный брат Пётр, Сир, подсказывает одно из возможных решений наших затруднений, — начал пояснять государственный контролёр финансов, — у нас тоже есть тянущие деньги колонии, и людей для них нет, а англичанам некуда расселяться.

Шарль во многом прав. После февральского манифеста вернувшегося из забытья русского императора, приглашающего к нему всех голодных и прочих голодранцев, Людовик и многие при дворе смеялись. Но по весне в Россию потянулись переселенцы. Пусть и не так уж и много. Но это были в массе своей не пейзане. Молодежь, городские рабочие и буржуа были убеждены, что в Московии меньше налоги и лучше кормят. А в мае, когда снова завяли надежды на урожай, это мыслительное поветрие дошло и до крестьян. Пришлось буквально неделю назад издавать свой Ордонанс обещая всяческие блага переселяющимся в колонии. Где бы только на это денег взять?

— И что вы предлагаете продать Шарль?

— Квебек, Ваше Королевское Величество, он нам обходится всего дороже.

— Но Новая Франция старая колония у нас там много честных и надёжных подданных.

— Насколько я знаю, Сир, русские договорились что в течении пяти лет, желающие остаться их подданными, смогут переехать за государственный счет в другие их колонии.

— И индейцев? — удивился Луи.

— Насколько мне известно, араукане к западу от Андских гор остаются под их покровительством, а огнеземельцев они намерены переселить на Мальвинские острова.

Пётр в своем репертуаре. Зачем ему эти чуда в перьях? У него и в Сибири полно азиатов. Но зря он деньги не тратит. И отваги ему не занимать. Луи восхищался Петром за то, что он решился на реформы. Более того Пётр не отступил даже, когда недовольные почти убили его. Людовик же двенадцать лет не может изменить Францию. Благородные сословия и Парламенты против. Наверно придётся оставить реформы в наследство Луи-Жозефу. Эх, если бы не эта непогода. Надо хотя бы лет десять продержаться.

— Проработайте это, Шарль, добавьте к торговому договору, — указал министру король, — может это позволит нам не прибегать к новому займу и убедит принять ваши предложения Собранию нотаблей. Думаю, что если англичане смогут заплатить хорошую цену, то земли севернее Великих озёр мы им уступим, а квебекцы и аркадийцы смогут перебраться в Сан-Доминго и Луизиану.

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО. СОБОР СВЯТОГО ПЕТРА. 1 октября 1786 года.

Идёт торжественная литургия, а храм полон народа. И пусть в Царском Селе население совсем небольшое, но достаточное для того, чтобы на Покрова Пресвятой Богородицы, прийти на праздничную церковную службу в главный местный собор. Тем более, что сам Царь-батюшка будет. Тут нельзя не посетить и не помолиться. В том числе и за здравие Императора.

Я прекрасно понимаю, что люди просто боятся перемен и с опаской ждут царствования Михаила Второго. Особенно после его Регентства. Откровенно говоря, я тоже побаиваюсь. Конечно, Михаил не Павел, но тоже горяч и решителен. Почему «тоже»? А просто вырвалось. Павел никогда не был решительным и часто уступал и уступает жене, Екатерине Романовне. Миша же, как бывалый моряк и капитан, привык к быстрым решениям и быстрому же реагированию на них. Павел — прекрасный конституционный монарх. Его высоко ценят мои земляки в Гольштейне. Если бы ещё не его Катька, то вообще замечательно было бы. Впрочем, без неё Киль бы превратился в болото. Сейчас же там центр значимый и немецкой культуры, и русской свободной мысли.

С Михаилом же всё иначе.

Шторм — его стихия. Он крепко держит штурвал, может просчитать многолетнюю экспедицию. Но монарх должен думать не на бой, не на кампанию и даже не на войну. Государь должен смотреть за горизонт. Готовиться к вариантам, которые появятся только через десятки, даже через сотни лет. Михаил так не может. Пока во всяком случае. Ему, как мне, не выпала вторая жизнь. Но даже с моим везением и опытом всё труднее разглядеть следующий век. Многое я уже изменил. Это в начале пути я мог надеяться, пусть и на фрагментарное, но определённое послезнание. Сейчас же осталось только общее понимание пути. Трудно быть попаданцем.

Я стою, левой рукой опираясь на палочку. Нет, хожу я без неё уже (и не только хожу, между нами говоря), но стоять службу в храме мне всё ещё утомительно. Леночка стоит рядом. И Машенька. Стоят и Миша с Аней. Миша приехал по делам ко мне, а Анна заодно проверить дела в их дворце в Царском, точнее в «Михайловском» — выделенном семье Наследника имении. Там они затеяли реконструкцию по её замыслу, потому она активно участвует в продвижении своего архитектурного проекта.

А у Миши дел полно и без ремонта дворца. Он всё ещё Государь-Наследник, но уже не Регент Государства. Я вернулся на трон. Полновластно. Большая часть дел осталась в ведении Михаила, но я Император. Со всеми вытекающими.

Если честно — хочу уже на покой. Уехать куда-то. В Пруссию или на Урал. Или в Крым. Просто жить и радоваться жизни. Радоваться жене, детям, смеяться над их проделками, устраивать пикники, конные прогулки и музыкальные вечера. Пусть правит сын. Но, не могу пока. События снова закручиваются и требуют моего внимания. В Европе грядут большие перемены. Миша же может наломать дров в своей горячности.

— Господу помолимся! — голосит отец Маркиан.

Крестимся вместе со всеми.

Царь и Царица живы, здоровы, и по-прежнему богоспасаемы, как и всё наше благословенное Отечество.

Фотографы тоже присутствуют. Даже крестятся иногда. Но, они на службе. И не только на церковной. Все службы готовы донести до всех уголков Империи благую весть — Император в добром здравии.

Ну, и посыл: «Молитесь за здравие Государя Императора!»

Меры безопасности усилены. Многие пропуска в Царское Село отменены или остановлены. Даже ввезти в Царское подводу сена — это ещё тот квест. Искать иголку в стогу никто не будет, но перекошмарят на въезде знатно.

Кто? Зачем? Куда? Что везешь? Зачем? Кому? И прочее.

Царскосельские отделения Тайной канцелярии и Службы Собственной безопасности бдят. Иногда даже дыба не простаивает. Времена плохие нынче. Тревожные. Ты не добдишь, так тебя добдят. Возлюби дальнего своего, пока он не приблизился и не возлюбил тебя самого.

Снова призыв к молитве.

Крещусь. Все крестятся.

Глядя на фактически воскресшего меня многие преисполнены рвением. И не только религиозным. Ибо, как говорится, распустились тут без меня. Думаю, когда Иван Грозный вдруг вернулся из Александровской слободы в Кремль у многих было такое же предчувствие.

Ничего. Голодный кот на кухне всегда для мышей праздник. Возрадуйтесь, как говорится.

Для многих Миша теперь не так уж и страшен. Это тоже нужно учитывать. Старый воскресший Царь-батюшка куда опаснее для них. С молодым можно как-то порешать, а старый не забудет никому и ничего. А если забудет, то Царица напомнит. Она-то уж точно не забудет времена, когда муж фактически умер и то, как стали её сторониться те, кто давеча в ногах у неё валялся.

Она не забудет. Ручаюсь.

Грядет ли местный 1937-й год? Возможно. Пока ситуация стабильная. Народ терпит мои реформы. Хотя в салонах и деревнях о разном шепчутся. Но, придет ещё пора почистить Авгиевы конюшни как следует. И Михаилу правление расчистить, и за Лену посчитаться (совсем нюх потеряли), и Анну поддержать. Да и революция во Франции скоро. Начнутся всякие вольнодумства. А человек, особенно богач или аристократ, тварь ещё та — всегда и всего мало. Сколько ни давай вкусностей или свобод. С голоду устраивают бунты, но не революции. Впрочем, я не кровожаден. Хоть характер у меня после комы испортился. Трудно себя в руках держать. Прости и вразуми меня, Господи! Ибо грешен я!

Крещусь.

Господи, спаси, сохрани, помилуй и пронеси Чашу сию. Не пронесёт. Как и не пронёс мимо Христа. А уж я-то, кто такой, чтоб просить о такой милости?

Служба окончена. Обряды соблюдены. Можно и на выход.

Крещусь в дверях на образа.

Лена:

— Петь, ты как?

Киваю.

— Нормально, любовь моя.

— Ты всю службу отстоял. Я горжусь и волнуюсь.

— Да, нет, не смертельно.

— Не шути так! Мне прошлого раза хватило!

Встряет и Маша:

— Папа, не надо, прошу тебя.

Киваю.

— Ладно-ладно.

Подошли Миша с Анной.

Стандартные вопросы. Стандартные ответы. Миша, как заведено, приедет часа через два на доклад, а вечером в честь праздника посидим семейно.

А Анна изменилась. Словно сильно побили её пустым пыльным мешком по голове. Причёску восстановила, но душевное состояние ещё нет. Что ж, возможно она не повторит судьбу Екатерины Романовны. Похоже поняла, насколько тяжела Шапка Мономаха. И что эта Корона — это вовсе не праздник. Тяжёлый, адский и очень опасный труд. Награда за который очень часто одна на всех — смерть.

И Миша понял, я надеюсь. И Лена. И Маша. Если бы покушения на меня не было, то его, пожалуй, следовало бы придумать. Империя прошла краш-тест и стала намного сильнее в части управления. А управляемость мы поправим. В Сибири и в колониях нужны администраторы. И военные. И колонисты нужны. И каторжники тоже. И бабы. Они так не чудят. По суду не сошлёшь. Вот отпустил крестьян, теперь думаю, как будущих матерей доставлять в колонии. Тамошние женщины конечно не против, но их в последние годы на всех не хватает. Эх, тяжела ты ноша попаданца. За что мне сие…

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ПАРК. 8 мая 1787 года.

— Привет.

Кивок.

— Здравствуй, Пьотр. Рада тебя снова видеть. Или лучше Петенька, как раньше?

— Как угодно. Меня давно не заботят имена и титулы.

Целую руку Ягужинской. Впрочем, она давно не Ягужинская, но для меня она всё ещё та Настя, с которой у меня много чего было. Мы давно не виделись. Очень давно. Насте уже далеко за полтинник. Но, она держится и все силы бросает на поддержание своей внешности в порядке. Ей это условно удаётся. Во всяком случае, старушкой она не выглядит.

— Ты всё цветёшь. Всегда блистательна.

— Спасибо, Петя. Ты всегда был изысканно любезен.

Мы шли по дорожке парка. Лена нас видела в окно своего кабинета, я видел её силуэт в окне. Знала ли она историю с Ягужинской. Конечно знала. Это же Двор и Дворец. Тут все всё про всех знают. Равно как и Настя знала про Елену. Потому и спросила:

— Я слышала, что во время твоей болезни Елена просто не отходила от тебя. Повезло тебе с дочерью.

Качаю головой.

— Нет, Лена — не моя дочь. Иначе я бы не женился.

Настя с сомнением усмехается. Мол, знаю я тебя. Но отыгрывает неловкость:

— Я про Машу.

Киваю. Что ж, нам с Настей тоже есть о чём и о ком вспомнить.

— Видел вчера сына. Блестящий дипломат. Ты ему сказала?

Она качает головой.

— Нет. Зачем? Он видит себя в зеркале каждый день. Польский Двор ему по поводу его сходства с русским Императором все косточки давно перемыл. Конечно, до него эти разговоры тоже доходят. Он не спрашивает. И муж не спрашивает, хотя конечно, тоже видит. В эту историю стараются не влезать лишний раз. Ну, брат и брат. Что обсуждать.

Да, история была весьма пикантная. Елизавета Петровна, Царствие ей Небесное, удалила Настю, её маму, Анну Гавриловну, и отчима «в имение», то бишь в ссылку за участие матери Анастасии в «бабском заговоре» против Императрицы. Где Настя и родила. Во избежание скандала и во имя безопасности объявили, что это сын матери Насти (она как раз там же и примерно в те же дни рожала Насте сестрёнку). То есть, формально, он брат для Анастасии, а не сын, но на чужой роток не набросишь платок, как говорится. В мальце что разберешь? На своего «отца» Михаила Петровича Бестужев-Рюмина не походил, в отличии своей «двойняшки-сестры». Бывает так. Да и в Париже и Гааге где Бестужев послом служил, не все и не каждый день видели мой портрет. Да и что по этим тогдашним портретам то поймешь? Фотографии же до конца шестидесятых не было. Но мальчик рос. Даже на русскую службу поступил… Тут-то свет стал что-то подозревать. Дураков и дур при блистательном петербуржском Дворе как-то мало. И не только при петербуржском, но и в Польше. Высшему свету всё было предельно ясно.

Не сразу, далеко не сразу об этом узнал и я сам. Мне в последнюю турецкую о сходстве моем с присланным МИДом коллежским советником Петром Михайловичем Бестужевым-Рюминым генерал-аншеф Александр Васильевич Суворов доложил. Навели справки. Тайно. Повивальная бабка засвидетельствовала. Но, что ж с того? Настя давно вышла замуж и ни разу не напомнила мне о нашем общем сыне. Я ждал, но ничего не происходило. Сын делал блестящую карьеру. Я присматривал за его успехами. Иногда тайно помогал, но не лез со своей опекой, куда не просят. Сам он встречи со мной не искал и протекции моей не просил. Даже бороду отрастил, о чем подавал на Высочайшее Имя прошение. Что-же, я его понимаю. Крови моей он ни разу не опозорил.

Уважаю. Ценю.

О сыне от Насти знала Лина. Знает и Елена. Потому и смотрит сейчас в окно Императорского дворца. Конечно, Настя ей не соперница, но общий сын — это такое дело. Мало ли какие чувства во мне взыграют.

Хорошо если просто начну нашему с Анастасией сыну протекцию оказывать. Деньги давать. Или ещё как-то помогать в жизни. Это ерунда. Лену это не волнует. А вот мои бывшие её волнуют, как жену и женщину.

Ладно. Пустое.

— С чем пожаловала?

Анастасия без обиняков (не чужие ж люди) ответила:

— За мужа хочу попросить. Поддержи его на выборах.

Тема ясная. Король в Речи Посполитой выборный. Сами поляки мало что решают. Всё решают соседи и великие державы. Каждая имеет свою партию, финансирует её и решает кого поддержать на выборах. У России и Австрии есть свои партии. Весьма и весьма влиятельные. Прошлые разы я поддерживал кандидатуры в пользу иных держав. Например, в пользу Франции. В обмен на какие-то плюшки для нас в другом месте. Плюшки, более важные для нас в тот момент. А Польша… Что нам Польша. Мы даже войска толком не держали на границе с ней, за что и поплатились при мятеже Иоанна. Ну, ещё после каждых выборов короля и наших «уступок», Польша теряла часть территории в нашу пользу.

Но, ситуация менялась. Король Казимир Пятый (он же Карл Эдуард Стюарт) умер. Да здравствует король! Кто? Анастасия Понятовская приехала лично просить поддержать мужа на должность Короля Польского и Литовского к самому влиятельному человеку этой части Галактики (шутка). Никакой переговорщик не был для меня более влиятельным, чем Настя, что логично.

— Настя, мы ведем уже с «Фамилией» переговоры, Чарторыйские за твоего мужа просят.

— Петя, но твои дипломаты снова земель наших хочат, а Александр не пойде на то, он патриот незломный.

Незломный значит. Стойкий. А она всё так же обворожительна, когда волнуется. Даже родной язык в спешке забывает. Хотя какой родной? Она сорок лет полька и живет в Польше. По выговору чувствуется, но она старается.

Мужа её у меня нет желания сейчас ломать. А требование Западной Волыни и Жемайтии просто переговорная позиция. Требовать максимум. Нам бы то, что уже откусили у ляхов, пережевать. Покой — вот и всё что мне ближайшие годы от Польши надо. Австрия хочет Галицию, ту половину, что я ещё не забрал. Но мне в этот раз незачем в чужих интересах играть. Лет через десять ситуация переменится. Потому пусть пока Львов останется за Польшей.

Киваю.

— Хорошо, Насть. Я тебя услышал. От прав «диссидентов» мы не отступимся, но новых земель не возьмем и другим не дадим взять. Считай это подарком лично тебе.

Она кивает.

— За нашего с тобой сына?

— Да, — отвечаю спокойно.

— Я бы тебя поцеловала, но твоя жена смотрит в окно.

— Глазастая ты моя.

Улыбка.

— Всегда такой была, если ты помнишь. Твоя Елена точная копия твоей Екатерины. Я тебя к ней так ревновала. Как оказалось, не зря.

Улыбаюсь. Целую руку женщине, которая давно не моя.

— Рад был тебя видеть.

Кивок.

— И я рада.

— Приезжайте с мужем. Осенью у нас будут гастроли Гайдна.

— К вам он поедет через Варшаву, но мы будем. Спасибо, Пётр. За всё.

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО. ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. КАБИНЕТ ИМПЕРАТОРА. 24 августа 1787 года.

— Сын, при всем уважении, не время сейчас колонии приобретать, — пытаюсь остудить пыл сына, — сам же говорил, что мы не по средствам живём. Если бы не выплаты от продажи Патагонии, то прошлый год закрыли бы с дефицитом в седьмую часть бюджета, ты же сам меня уговаривал курортную программу на Кавказе и часть железных дорого продать частникам.

— Уговаривал, и ты согласился, что нам достаточен сейчас контрольный пакет. Мы ещё можем десятую часть без страза продать. Хоть тем же Голландцам. Да хоть заложить у них же. Такой шанс как с Качем и Пинангом не каждый год выпадает.

Михаил был очень эмоционален у меня в кабинете. Тут никого нет. Разговор тет-а-тет, потому мы можем говорить без политесов и обиняков. Два соправителя. Практически два Императора. Зачем нам стесняться в выражениях перед друг другом?

Да и в целом он прав. Без частного капитала в паевых обществах, то мы были бы как Франция — на грани революции! Неудачно я со своими реформами подгадал. Но откуда я мог знать погоду? Это только в книгах попадаются всезнающие попаданцы. Да и не примет никто изменения, когда вокруг благодать. Людовик вот попытался у себя единым земельным налогом решить проблемы крестьян Франции. Но год явно у них урожайный опять, и, как не старался его премьер де Каллон на в Собрании нотаблей, предложенный пакет реформ провалил.

Бог с ней с Францией! Там «всё идёт по плану». Вернёмся к нашим баранам. У нас своих проблем целый воз. Не хочу я пока в наше стадо ещё и гаагских денежных волков запустить. Сначала у них вожаком стать надо. Хотя бы сегодняшних вожаков тамошних кто-то должен побить.

— Рано обращаться к голландцам, — отвечаю Наследнику, — нам потом лет пятьдесят за эти острова расплачиваться, с процентами, и что в них толку, ты помнится вслед за Патагонией предлагал продать Австралию, а это целый континент, золотоносный даже, а что нам твои крохотные Кач и Пенанг?

— Ну сглупил с Австралией, не знал, — сбавляет обороты сын, — так для неё нам Кач тот и нужен. Удобная база подскока. Астрахань-Решт-Багдад-Басра… а дальше чужие и недружественные порты. А как в ту же Австралию плыть или Калифорнию? Ты же Патагонию продал.

— Продал. Пока готовы были брать. И перекинул народ в ту же Австралию с Калифорнией, — ставлю на вид сыну, — но у нас есть фактория в Индии, на Цейлоне договор с теми же голландцами, как и в Малакке, Кокосовы острова, опять же по пути, зачем нам тратить деньги?

— Отец, это же чужое! — снова заводится Михаил, — а то, что нам предлагают и оборонять удобно и отобьется лет за пятнадцать, даже за десять если постараться, да и позволит тамошнюю торговлю под нашим контролем держать.

Молодец сын, думает наперед. От меня что ли поднабрался? Он флотский, а я ещё в сороковые убедил тетку Елисавету Петровну, светлая ей память, что флот должен плавать и себя кормить. Вот сын и находит средства на флот.

Ладно. Зря я ворчу. Не только о флоте сын сейчас думает. Нам действительно нужно в тех краях закрепляться. При этом пока Англию не злить. Она сейчас занята своим любимым делом: качает деньги из легшей под её торговые условия Франции. Вроде выгоду предложили. Восстановить легальную торговлю и, пусть и пониженные, пошлины платить. Фактически легализовать свою многомиллионную контрабанду. Только вот декларируют цену англичане меньше реальной раз в пять. Потому Франция фактически сама себе платит за проданные Квебек и Pays d’en Haut. Хорошо хоть Людовик догадался обязать англичан переселение своих подданых в Луизиану оплатить. Из Канады всех, кто пожелает и ещё семидесяти тысяч в течении десяти лет из самой Франции. По моим подсчётам до революции только половину Лондон Парижу оплатит. Но, это их дела. Я не в убытке. За Патагонию англичане упросили рассрочить оплату. Ещё на пять лет к договору и плюс двадцать процентов. В золоте. Но, это в перспективе. А в ближайшие годы платежи станут меньше. Хорошо, что из золота Огненной земли мы за двадцать лет две трети уже успели добыть.

— Ладно. Уговорил. Год мы ещё должны продержаться, — отвечаю Михаилу, — урожай, вроде по отчетам, неплохой, может даже не придется ужиматься, поддержим мы регента в Каче и Пинанг твой купит на австралийское золото, так уж тому и быть.

Михаил улыбается. Довольный. И вдруг спрашивает:

— Пап, когда ждать большую войну?

Это был хороший вопрос. Хотел бы и я знать на него ответ.

— Не знаю, сын. Я не Господь Бог.

— Ну, хотя бы по твоим соображениям?

Прикрываю глаза. Нет, я не медиум. Просто устал. Я всё ещё не восстановился полностью.

— Европа запылает лет через семь, но решающая схватка для нас будет лет через двадцать. Плюс-минус пять лет.

Миша вздохнул:

— Двадцать лет. Каких-то двадцать лет… Как много нужно сделать…

Я вспомнил себя юным переехавшим в Россию. Необъятная прорва времени впереди! Минимум лет двадцать! Тётка на троне сидит прочно. Но корона на меня много раньше упала. Нынешний Миша меня того, принявшего власть, старше. Он уже взрослый и опытный правитель. Он понимает, что двадцать лет для государства и Царствования — просто пустяк. Пауза между большими войнами.

Не успел — проиграл.

Вот и вся философия.

В этом раунде я успел. Но следующий раунд России играть без попаданца. Я буду безнадёжно стар в том же одна тысяча восемьсот седьмом. Если доживу конечно. Надеюсь у меня ещё будет время что бы сын научился видеть за горизонт. Михаил справится. Я уверен.

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО. ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. ПОКОИ ИХ ВЕЛИЧЕСТВ. 24 августа 1787 года.

Тихий семейный ужин. Сегодня нас двое — я и Лена. У всех остальных нашлись свои дела, а прибытие на ужин к Императору не является обязательным в семье. Даже наоборот — является условно рекомендованным. У нас не приняты церемонии. Мы просто семья. Иногда с нами за столом Маша. Иногда ещё Миша с Аней, если они вдруг во дворце или вообще в Царском. Миша всё больше в Петербурге. Много дел у него. Империя велика и дел выше крыши. Сегодня они с Аней в Царском, но не сложилось на вечер. Я не в претензии. Знаю, что такое быть на его месте.

Зато я, сбросив на сына основной воз забот и проблем, могу вкушать плоды своего правления. Тихие и скромные, но очень вкусные плоды.

— Лена, любовь моя, налить тебе вина?

Она улыбается. Глаза светятся.

— Мне нельзя. Петь, я так счастлива…

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ АВТОРСКИЕ:

«РЮРИК. КНЯЗЬ ИЗ БУДУЩЕГО» — https://author.today/work/571857

СЕРИЮ «МИРЫ НОВОГО МИХАИЛА» — https://author.today/work/1

ЦИКЛ «СВЕТЛЕЙШИЙ» — https://author.today/work/329568

РОМАН «ЭРА ВЕЧНОСТИ. ГРААЛЬ» — https://author.today/work/310989