Говорят, что оружие становится боевым, только испив крови врага. Что-то мне подсказывает, что сапоги — это тоже немного оружие. Потому что они тоже принимают хозяина только через кровушку! И ведь сколько я в них уже ходил, сколько учился правильно крутить портянки, а все равно… Посередине пути пришлось сделать остановку, чтобы перевязать ноги.

— Константин Константинович, давайте быстрее, — не выдержал я, когда Рокоссовский после этого, жалея меня, попробовал занизить темп. — Тучи! Время! Если не успеем все сделать и убраться до грозы, то пара кровавых мозолей станет моей самой незначительной проблемой.

— Ну ладно, — драгун словно принял вызов и пошел даже быстрее, чем раньше.

Ну, а я подхватил темп — со стертыми ногами я теперь даже не чувствовал усталости, пятки перетягивали на себя все внимание. И на дальней дистанции это могло бы очень плохо кончиться, но меньше чем десять километров меня же не убьют?.. Впереди показалось незамеченное сверху болото, и нам пришлось забирать в сторону, еще немного удлиняя наш путь. От нечего делать я посчитал угол поворота, прикинул радиус дуги, и новый маршрут вышел почти в полтора раза длиннее! Вот же засада!

И выбора нет. Два шага — вдох. Два шага — выдох. Мы добрались до железной дороги немного в стороне от выбранного места, где изначально планировали делать подрыв на повороте. В идеале, если бы следующий эшелон не успел среагировать, это могло бы привести сразу к двум авариям. Однако тут перспективы были едва ли не лучше.

— Дорога по склону идет, если повезет, то подорванный вагон может за собой чуть ли не весь поезд целиком утянуть, — оценил ситуацию Рокоссовский.

Только по-своему.

— Нам нужен не поезд, — поправил я его. — Один, два, даже больше — принципиально ничего не изменят, а вот вставшая железная дорога, которая перережет снабжение целого участка фронта — вот наша главная цель.

— Тогда идем к изначальной точке? — задумался Рокоссовский. — Тут же пути как раз проще освободить. Если будет спешка, в крайнем случае просто скинут вставшие вагоны вниз и продолжат.

— Или… — я огляделся по сторонам, подошел поближе к насыпи и покопался в земле.

Песчаник — очень хорошо. Когда-то дед рассказывал мне про похожий случай: его старый друг еще во время войны работал в германском тылу, искал способ нанести максимальный ущерб врагу и как раз нашел похожее место. Песчаник, горка, где правильно сделанный подрыв с массой тяжелого эшелона устроили в итоге не просто сход поезда, а настоящий обвал. У нас, конечно, геологов и подрывников с опытом для того, чтобы просчитать детали по науке, нет, зато есть двадцать килограммов пироксилина. На тестах они давали воронку под два с половиной метра в диаметре, что в теории должно было хватить.

Рокоссовский выслушал мою идею, возражения у него не было, так что мы сразу перешли к практической части. Он копал, я уносил вытащенную из-под шпалы землю. Потом я копал, он уносил. Пока у немцев еще не было практики с проходом по путям и проверкой их на возможные неприятности, наверно, можно было и не так стараться, но мы хотели сделать все как надо. Ну и заодно технологию на будущее отработать. Итак, яма была готова, ее мы быстро проложили брезентом, чтобы наша взрывчатка уж слишком сильно не отсырела, аккуратно разместили сверху отдельную максимально подсушенную шашку, которая должна будет сыграть роль промежуточного детонатора.

— Теперь электроника, — с максимально серьезным видом вытер пот Рокоссовский.

Электроника в 1915 году — это взрыватель, провод и взрывная машина. Немного смешно на мой взгляд. А вот что совершенно не радовало, так это небо: черные тучи и не думали никуда деваться и, наоборот, как будто только быстрее летели в нашу сторону. В таких условиях сидеть и ждать поезда с каждой секундой хотелось все меньше и меньше.

— А вы случайно не знаете, как замедлить взрыв? — я бросил испытующий взгляд на Рокоссовского.

— Зачем? Нам же наоборот нужно чем быстрее, тем лучше, — удивился тот.

— Да пришла в голову идея… — я взял один из запасных проводов, разделил и завел вокруг рельса с двух сторон. — Теперь если поезд проедет, то замкнет контакт, и взрыв случится совершенно без нашего участия.

— Только тогда нужна будет не машинка, а аккумулятор. К счастью, мы и под них схемы тренировали, так что я один прихватил… — Рокоссовский посмотрел на меня с гордостью и одновременно с обидой. — Иван Андреевич, а чего же вы про этот способ сразу не сказали? Это же как операцию упростить можно было! Пришли, все подготовили, ушли. Вообще все можно было спланировать заранее, и вы бы тогда, как и хотели, могли бы не ждать нас на месте, а просто вернуться к точке эвакуации в нужный момент.

И это была чистая правда. В том смысле, что ждать на одном месте с самолетами на земле мне совсем не хотелось. Единственное, что помогало с этим мириться — первый раз. Пока немцы не готовы, не придумали, как бороться и как реагировать, все могло сойти с рук и так. Но вот к следующему вылету точно нужно будет допиливать систему.

— Только сейчас все и придумал, — ответил я на вопрос Рокоссовского. — Некоторые вещи в тиши кабинетов никак не рождаются, только в деле. Кстати, я еще и про парашюты вспомнил.

— Что за парашюты?

— Чтобы прыгать с самолетов прямо с воздуха. Тогда можно будет высаживать вас без привязки к дорогам, которые можно и под контроль взять.

— А! Это как парашюты Жюкмесса, которые при падении с аэростатов из мешка выдергиваются?

— Нет, это как парашют Котельникова, который у тебя в ранце за спиной, и вылетает, только если дернуть за специальный шнур… Но сейчас разговор не об этом! Вернемся к взрыву. Контакты поезд замкнет, но нам надо, чтобы бомба сработала хотя бы через несколько секунд.

— Да помню я. Если слетит только начало или конец поезда, то пути будет слишком просто очистить, — Рокоссовский был вот слишком спокоен. Словно что-то знал.

Собственно, так и оказалось. Они когда с Котлинским проводили тестовые взрывы, то разведчик показывал ему кое-какие схемы и просто для общего развития. Например, для засад как раз иногда использовали те самые замедлители. Схема чуть сложнее: запал поджигает не сразу бомбу, а промежуточный состав, который чем плотнее набить, тем дольше он будет гореть. И еще с десяток каких-то тонкостей, которые было проще сделать, чем объяснить… В общем, Рокоссовский что-то отмерил, что-то посчитал и пообещал, что так десять секунд паузы у нас точно будут.

— Хватит? — посмотрел он на меня. — А то меня учили именно на десять. В теории не сложно сделать чуть больше или чуть меньше, но там совсем не арифметическая прогрессия. Да и страшновато, что погаснет.

Хотел бы я сказать, что не погаснет, но бомбы — это точно не моя специализация. Вместо этого я просто посчитал. После недавнего поворота товарный состав будет идти не быстрее 20–25 километров в час в худшем для нас случае. Это 5–7 метров в секунду, то есть 5–7 десятиметровых германских вагонов успеют проскочить место подрыва. Учитывая, что в среднем составе этих вагонов было под 40 штук — не идеально, но в то же время это точно было лучше, чем действовать совсем уж наугад. Или сидеть тут до морковкиного заговенья.

— Работаем, — я успокоил Рокоссовского, подхватил лопату и принялся расширять яму, чтобы добавить под рельсы еще и аккумулятор.

С автоматизацией заряда мы закончили где-то за двадцать минут. В них же уложились с оттаскиванием земли и уничтожением всех следов нашего присутствия. Рокоссовский все порывался еще что-то доделать, улучшить, но тут уже я снова назначил себя главным и скомандовал отступление. Обратно мы шли по той же уже проверенной дороге, что и сюда. И перед тем, как углубиться в низины рядом с болотом, мы забрались на последний холм, с которого как раз и открывался вид на тот самый склон, где мы недавно копались.

— Дым, — выдохнул я, заметив клубы сажи всего в паре километров от нас.

Значит, поезд был довольно близко. Можно было не чудить с автоматизацией. С другой стороны, для будущего новая схема подходила гораздо лучше. Я даже улыбнулся, стараясь побороть волнение от того, что должно будет случиться в ближайшие минуты. А Рокоссовский зачем-то закопался в свои вещи, которых, как ни странно, в его мешке еще было довольно много.

— Фух, — выдохнул он. — Ваша камера, Иван Андреевич.

Он тоже улыбнулся, а потом протянул мне фотоаппарат Мамаева, который тот в последний момент засунул в мой аэроплан. Я про него сразу забыл, не собираясь отвлекаться на подобные мелочи, а Рокоссовский, значит, решил, что это часть плана, и загрузил на себя вместе со всеми остальными вещами. Вот же хомяк! Захватил все, что только можно, и уже две необязательные вещи нам очень пригодились. Вернее, камера только должна будет пригодится, если все сделать правильно.

Так… Установить, направить. Солнце почти в зените, но только почти. Этого хватало, чтобы небольшие тени за немецким составом добавили контраста будущим фотографиям. Первая пластина: поезд выезжает из-за леса и спешит к уже начавшей от старости осыпаться, но еще довольно крепкой насыпи. Состав не очень длинный, всего вагонов тридцать — даже интересно, почему.

— Проехал… — Рокоссовский выдохнул, когда поезд пересек воображаемую линию будущего взрыва, и начал отсчет. Десять, девять, восемь…

На счете два я нажал затвор еще раз. Успел подумать, точно ли я правильно рассчитал задержку до съемки кадра. Потом — что видеокамера была бы лучше. И, наконец, то, что так старательно гнал из головы — неужели мы сделали что-то не то, и взрыва не будет? Еще и заснимем свой позор.

И в этот самый момент громыхнуло. Я на автомате поменял пластину, и новый снимок. Фотографировать и не отрывать взгляда от того, что мы натворили всего лишь вдвоем… Устроенный нами взрыв не походил на огненную вспышку из фильмов, скорее он напоминал удар из-под земли какого-то неведомого чудовища. Черный фонтан из щебня и мокрой глины, разлетевшиеся во все стороны шпалы и, главное, провал, в который начали заваливаться первые вагоны.

Паровоз еще тянул, задние вагоны продолжали толкать, а первая платформа уже съехала вниз вместе с огромным комом земли. В этот момент с нее слетел защищающий от сырости тент, и стало видно несколько пушек и целые стеллажи ящиков со снарядами. Следующий вагон: та же картина, и тоже вниз. Я сглотнул. Теперь стало понятно, почему поезд был короче, чем обычно. Да, это не перевозка «Большой Берты», но даже несколько платформ с обычной артиллерией весили немало. А еще они тянули за собой другие вагоны: третий, четвертый, пятый… Шестой не упал — оторвался и застыл наверху, вот только это не сильно ему помогло. Задние вагоны по инерции впечатались в него сзади, превращая хвост состава в самую настоящую гармошку. И страшнее всего в этом были даже не рухнувшие платформы с пушками, а обычные деревянные теплушки, в которых чаще всего перевозили солдат и которые почти не держали удар и складывались в ноль.

— Кажется, мы переборщили, — Рокоссовский потер лоб.

— Кажется, нам пора, — я вернул ему камеру с отснятыми пластинами, а вот разговор продолжать не стал.

Как я решил когда-то в небе: если враг пришел сражаться, я буду сражаться. И мирных людей в поезде, что ехал в сторону фронта, нет по умолчанию… Несмотря на эти правильные мысли, настроение все равно было тяжелое, но сбитые в кровь пятки почти мгновенно перетянули на себя все внимание. Доктор Мозоль — идеальный психотерапевт, если нужно, всегда готов помочь…

Уже зная дорогу, мы двигались гораздо быстрее, чем в эту сторону, и даже уложились в расчетные два часа. Капитан Мозоль, как оказалось, был еще и неплох в логистике. Небо уже окончательно почернело, но дождя еще не было, и у нас оставались считанные минуты, чтобы успеть отсюда убраться до начала больших неприятностей.

— Надо поджечь самолет, — я принялся выталкивать на дорогу свой «МИК».

Потом отвлекся на установку стопора и запуск двигателя. За это время Рокоссовский добежал до разбитого «Морана» и вернулся обратно.

— Не получилось поджечь? — я оценил совершенно целый самолет, который разведчик только еще глубже задвинул в кусты на обочине.

— Я решил, что лучше его заминировать. Тронут — рванет, — Рокоссовский широко улыбнулся. Кажется, кто-то уж слишком полюбил взрывы, но… Исправлять или разбираться времени нет.

Надо было взлетать, а тут еще до слуха долетел какой-то странный шелест. Плевать — сейчас не до тайн, разгон. «МИК» начал набирать скорость, я видел, как Рокоссовский впился побелевшими пальцами в край фюзеляжа — все-таки полеты немного не его. А потом из-за поворота показался отряд самокатчиков — в смысле немецких егерей на велосипедах. Кажется, слухи о нашей операции оказались достаточно громкими, и кому-то умному хватило этих двух часов, чтобы соотнести с ними точно дошедшие до наших врагов рассказы о пролетавшей утром уж слишком большой группе самолетов.

К счастью, сами велосипедисты не успели среагировать. Слишком быстро, слишком резко мы оказались друг перед другом, а им еще нужно было спешиться, вскинуть винтовки… А вот в спину они вполне могли бы отстреляться, но тут помог Рокоссовский. Забыв про свою авиабоязнь, он успел выхватить одну из шашек-детонаторов и бросить ее прямо в наших врагов. Даже две! Одну налево, другую направо. Этого хватило, чтобы я в свою очередь успел набрать хоть немного скорости и уйти вправо, прячась от возможных выстрелов за макушками деревьев.

— А вот теперь домой! — сориентировавшись по компасу, а то из-за всех этих поворотов и виляний я немного потерялся в пространстве, наконец-то получилось повернуть на юг.

Как ни странно, вот весь день опасался дождя, туч и грозы, а они до нас в итоге так и не добрались. Назад долетели чуть ли не легче, чем сюда. На полосе взгляд выцепил «Мораны» 21-го авиаотряда. Первый, второй, третий, четвертый… Невольно выдохнул: значит, все наши вернулись. Теперь бы еще убедиться, что с ранеными все тоже нормально. И я сделал самую глупую и обидную ошибку, которую только можно было допустить: слишком рано поверил, что вернулся…

— Держись покрепче! — крикнул я Рокоссовскому, опуская нос вниз и зажимая кнопку прерывателя.

«МИК» уверенно сбросил скорость, выровнялся перед посадкой, вот только ветер внизу оказался не очень удобный. Я решил снова включить мотор, и тут мой верный «Гном» выдал то же, что буквально утром случилось у Маркова. Он начал чихать, уронил только-только набранные обороты, а потом и вовсе крякнул да заглох… Нас тут же резко бросило вниз, и, как ни странно, это оказалось самой настоящей удачей. Без этого рывка самолет мог бы просто кувырнуться, а так скорости хватило, чтобы удержать поток, и нас просто с огромной силой впечатало во взлетную полосу.

Во второй раз повезло, что шасси с добавленными Лукьяновым пружинами самортизировали этот удар, но и так внутри как будто что-то хрустнуло. Меня бросило вперед, и как же хорошо, что на полосе управление идет уже не штурвалом, который могло бы повести в сторону, а педалями. Так-то ноги соскочили и с них, но «МИК» потянуло вбок не так уж и сильно: в итоге мы проехали большую часть пути по взлетной полосе и слетели в сторону только в самом конце.

Опять минус шасси, минус винт, но… Хотя бы остатки взрывчатки не сдетонировали, и то хлеб. Я выбрался наружу, вслед за мной выкарабкался Рокоссовский. Мгновение сомнений… А к черту, все равно в отряде каждый знал, куда и зачем мы летали, и я вскинул кулак в победном жесте и закричал:

— Да! Мы его взорвали! Тридцать вагонов! Как с куста!

— Ура! — поддержал мой крик красный от смущения, но чертовски довольный Рокоссовский.

Конечно, вряд ли один поезд как-то серьезно изменит судьбу войны, да даже только этого лета, однако… Это была победа. А хотя бы немного побед было нужно нам всем. К самолетам со всех сторон бежали люди. Часть из них улыбались, часть присоединились к нашему кличу, но я почему-то зацепился за стоящую чуть в стороне и буравящую меня взглядом Эмилию Вилкас. Как будто она нашла то, что давно искала.

* * *

Гинденбург был в гневе.

Все же так хорошо начиналось. Максимилиан фон Хоффман помог на месте реализовать новый этап наступления. Шесть драгунских дивизий были брошены в обход Вильно через деревню Свенцяны. Не так много, чтобы сделать что-то без поддержки, но вполне достаточно, чтобы проложить дорогу основным силам и создать угрозу окружению целой русской армии и выхода аж к Минску.

Были ли у Гинденбурга ресурсы для реализации этой угрозы, если бы русские встали насмерть — это другой вопрос. К счастью, за это лето они уже успели привыкнуть проигрывать Германии. Он, Гинденбург, приучил их, что любая угроза может быть реальна, поэтому осторожный Эверт мог бы отдать ему Вильно, а то и Ригу без боя, спрямляя линию фронта перед зимней паузой.

Но все пошло не по плану! Сначала проигранное небо, из-за чего в самый ответственный момент у них не оказалось оперативной информации о передвижении вражеских сил. Потом умерший фон Хоффман, без чьего усердия и таланта операции явно не хватало деталей и изящества. А еще… Это было уже совсем невероятно: русские, словно догадавшись о его планах, перерезали основную железную дорогу, которая должна была обеспечить снабжение кавалеристов Гарнье.

— Проклятье! — Гинденбург не выдержал и изо всех сил врезал кулаком по столу. — Один подорванный поезд. Один разрушенный путь, зато как разрушенный…

Инженеры Клюге говорили, что восстановление займет не меньше двух недель и только в том случае, если они подтянут краны с других участков фронта. Что еще обиднее, на первый взгляд, потерь при этой диверсии было не так уж и много. Платформы с 77-миллиметровыми пушками — без усиления легкой артиллерии вполне можно было обойтись. Пехота? Не было ее в этом поезде, все вагоны-теплушки были заполнены мукой и консервами, собранными для снабжения ударной группировки. Вот только именно сейчас и именно эта еда была нужна больше, чем если бы тот же поезд был заполнен золотыми слитками.

Сможет ли Гарнье пробить проход лишь с уже имеющимися у него припасами? Прорваться через уж слишком быстро среагировавших на его прорыв русских? Теперь Гинденбург был совсем в этом не уверен, и ему оставалось только ждать.