Мы именовали себя «Детьми бури». Наш клан уже два века, с тех пор как случился Катаклизм, кочевал по подмосковным землям, а лет пятьдесят назад застолбил за собой пастбища в долинах рек Ока, Лопасня и устья Москвы-реки. С тех пор мы считали себя полноправными хозяевами этих земель. Даже бумага у старейшин имелась, подтверждающая данный факт. В то время клан вёл дела с одним из крупных московских родов — князьями Скуратовыми, и те помогли. По этой же причине к нам и другие кланы не лезли — боялись связываться с нашими покровителями.

Не сказать, что конфликтов с соседями не было — случались, конечно, особенно когда наши ходили за Оку на юг. Не все кланы жалуют гостей. Некоторые чуть что — сразу за оружие хватаются, поэтому случалось всякое. Но, как правило, дело ограничивалось мелкими стычками.

Большую же часть времени мы занимались мирными делами: разводили коров, овец и лошадей, продавали их на рынках в Подольске, Домодедово и других пригородах Москвы, промышляли охотой, рыбалкой и мелкими ремёслами. Жизнь у кочевника тяжёлая — это верно говорят, но зато мы свободны, в отличие от городских обывателей, которым приходится ишачить на больших начальников за жалкие гроши. Все кочевники работают сами на себя, чем и гордятся.

Жили бы так и дальше, но два года назад столичные князья начали очередной передел власти, разразились распри в Москве, а через какое-то время беда докатилась и до нас.

В январе прошлого года на нашу землю пришли чужаки. Они называли себя «Пустынными волками», а мы их — «шакалами». Они явились с юга — то ли из-под Тулы, то ли из-под Ефремова, то ли ещё откуда-то и заняли правый берег Оки. Мы их постоянно отгоняли, но эти назойливые ублюдки всё равно лезли, досаждая прибрежным поселениям.

Так с переменным успехом мы с «шакалами» воевали уже второй год, и всё это время я находился на переднем крае обороны.

Я был младшим сыном главы нашей общины. Но это мне не давало никаких особых привилегий. Как и всех детей, с пяти лет меня учили сидеть в седле, с семи — стрелять, с двенадцати — водить машину, квадроцикл и всё, что только может ездить по пустыне. С тринадцати я вместе со старшими братьями и отцом уже участвовали в перегонах скота.

Про образование старейшины тоже не забывали. Молодёжь учили писать и читать, преподавали историю и точные науки. Учили аж целых пять лет — такова была традиция нашего клана. Другая традиция заключалась в том, что «Дети бури» не занимался грязными делами — мы никогда не торговали ни наркотой, ни рабам.

Год назад произошло одно странное событие, изменившее мою жизнь. Мы в очередной раз отбивали атаку «шакалов». Была гроза, дождь лил как из ведра. Мы бежали через открытую местность, и в меня попала молния. Но почему-то не убила и даже не обожгла. Лишь сознание потерял. После этого случая во мне открылся дар — управление электричеством. Я мог создавать направленные разряды, по сути, бить молнией, за что и получил позывной Гром, под которым меня знали даже за пределами нашего клана.

Вскоре после этого я случайно подслушал разговор между отцом и одним из старейшин, откуда узнал, что я — подкидыш. Тогда для меня это стало сильным ударом, однако мой приёмный отец ничего мне так и не рассказал, продолжив хранить тайну моего рождения. Да и я данную тему не поднимал и до сих пор делал вид, будто ничего не знаю.

С тех пор среди общины упорно ходил слухи, будто во мне течёт какая-то необычная кровь, чуть ли не благородная, но я старался об этом не думать. Хоть аристократы и покровительствовали нам, но любой настоящий кочевник в душе своей презирал их почти так же, как и обычных горожан.

В любом случае мои навыки стали большим подспорьем в деле защиты земель клана от «шакалов». Если у кого из кочевников прорезался магический дар, тот оказывался либо слабым, либо бесполезным в бою. Мой случай стал уникальным. Поэтому к восемнадцати годам я уже возглавлял один из боевых отрядов общины. Мне сулили большое будущее. Многие считали, что однажды я стану новым главой общины вместо отца, а лет через двадцать войду в состав совета старейшин.

А спустя два месяца, летом прошлого года, от вражеской пули погибла моя девушка Света. Мы с ней были вместе целый год и строили большие планы на будущее. Мне казалось плохой идеей брать ей в руки оружие, но мужчин не хватало, а женщины нашего клана тоже умели стрелять. Она вызвалась добровольно, и поначалу всё шло неплохо, но третий бой стал для неё роковым. Меня не было рядом в тот момент, я не защитил её.

Это породило во мне огромную ненависть к «шакалам», и я, казалось, только и делал, что искал мести. Эти сволочи принесли нам так много невзгод, что хотелось перебить их всех. Но не получалось. Понеся потери, они убирались обратно в пустыню, а потом возвращались с новыми силами.

Вот и сегодня ночью «шакалы» после некоторой паузы переправились на лодках на левый берег и захватили поселение. Бой обещал быть трудным

Когда Федя Кузнец выяснил, что происходит в прибрежном посёлке, мы проехали ещё немного и остановились возле берёзок. Дорога вела вниз по склону холма, к длинному зданию хлева. Ниже за кустами поблёскивала речка.

Старики рассказывали, что когда-то давно, ещё до Катаклизма, Ока была гораздо шире, а там, где сейчас раскинулись степи и пустыни, шумели леса и колосились поля. С трудом в это верилось. Севернее Москвы до сих пор было зелено, но кочевникам там места осталось. Все хорошие земли давно поделили меж собой князья и графы.

О Катаклизме знали все, но никто не знал, что это такое. Случился он в середине девятнадцатого века. Тогда обмелели многие реки и озёра, а некоторые и вовсе пересохли. Большая часть суши превратилась в пустыни и степи, среди которых были раскиданы зелёные оазисы.

Однако пустыни эти не были безжизненными. Они порождали опасных существ, ставших с тех пор для человечества неприятными соседями по планете. Всевозможные песчаные твари доставлял нам немало хлопот, но, как мне казалось, ни один монстр не причинил столько зла, сколько себеподобные. Хотя крупные нашествия инородных тварей безобидными никак нельзя было назвать.

Большие города вроде Москвы тоже находились в оазисах, но те, как я слышал, поддерживались искусственно с помощью водной магии. Вот только ни первый министр, ни аристократы не торопились озеленять земель больше, чем требовалось им самим. Это ведь денег стоит. Кому нужно тратиться на простых кочевников? А я, сколько себя помню, всегда мечтал увидеть вместо пустыни зелёные поля и леса. Да только кому не плевать на мои мечты?

Но было у Катаклизма и ещё одно последствие не менее серьёзное, чем иссушение планеты. У некоторых людей появились магические способности. Говорят, раньше не было такого, чтобы человек управлял огнём или водой или, к примеру, электричеством, как я, а сейчас это — весьма распространённое явление. Со временем одарённые выделились в отдельную касту, сплотились вокруг аристократических родов, которые взамен прежним государствам сколотили различные союзы и конфедерации и теперь владели всем миром.

Парни вылезли из кузовов. Поснимали очки и платки, защищавшие лицо от пыли и песка во время пути. На себя взвалили ранцы, автоматы и прочее оружие и снарягу. У двоих с собой были пулемёты, у одного — РПГ. Я созвал своих. Под моим началом находилось шестнадцать воинов пустыни, как мы себя называли, у Кузнеца — ещё двадцать пять бойцов. Он же и руководил операцией по праву старшего.

Стрельба раздавалась уже совсем близко, за длинным хлевом, со стороны прибрежного посёлка, который мы отсюда не видели. Пока выгружались, в той стороны хлопнули несколько мин, потом всё затихло. По тропе из низины бежали люди, таща двоих раненых к пикапам Кузнеца. Это были жители местной общины, пострадавшие во время нападения.

— Гром, как слышно? Приём, — снова вызвал меня Кузнец.

— Да-да, говори, — я держал рацию в руке и осматривался по сторонам.

— В общем, я связался с Санычем. Он знаешь где? Сразу за хлевом. Там пригорок такой, а дальше — спуск к посёлку. Он с ребятами на пригорке засел. Говорит, «шакалы» посёлок заняли. Давай дуй со своими к Санычу, а я поверху проеду вдоль берега. Блокирую их со стороны дороги. Как понял, приём?

— Ага. Понял. Мы — к Санычу, ваши — на дороге.

— Да, всё так. Давай, до связи.

Оставив трёх человек охранять машины, я с отрядом побежал по дороге к хлеву.

Вдруг — хлопок левее среди берёзок. Сердце ёкнуло. Мы все попадали на землю. Из-за деревьев поднялась сизая дымка.

У пары человек из моего отряда имелся зачаток дара, и они умели укреплять тело. Шальной осколок им был нестрашен. Мне — тоже. В меня однажды даже пуля угодила — прямиком под ключицу, но рана оказалась поверхностной и быстро зажила. Поговаривали, будто сильного одарённого не то что пуля — снаряд не берёт. Но для остальных любое попадание могло стать фатальным.

Вскочили, побежали дальше.

Страшнее всего было возле хлева. «Шакалы» били именно по нему, как по единственному ориентиру. В одном месте крыша и стена оказались раскурочены, вокруг валялись обломки досок и щепки. В воздухе постоянно раздавалось противное, холодящее душу шуршание, и то там, то здесь хлопали слабые взрывы.

Саныч пристроился на обратном склоне пригорка, защищающего отряд от прямого огня неприятеля. Неподалёку в траве и среди кустов залегли ещё пяток жителей, в том числе женщина со снайперской винтовкой. Она расположилась на вершине и наблюдала за поселением. Большинство же женщин и детей эвакуировались на другие стоянки подальше от сражения, а Саныч с небольшим отрядом человек в двадцать или около того сдерживал наступление противника.

— О, наконец-то молодёжь подоспела! — проговорил хрипловатым голосом Саныч, обернувшись к нам. — Чего так долго-то? Патроны принесли? У меня патроны заканчиваются. Скоро «шакалов» нечем будет кормить.

Саныч — старик невысокого роста, сухой и жилистый. Голову его закрывала широкополая шляпа, а в руках он держал АКМС с разложенным прикладом. Саныч не раз за свою жизнь бывал в переделках. В память об одной из стычек у него остался шрам на левой щеке. А ещё Саныч владел странным даром, и его кожа могла в буквальном смысле слова делаться деревянной. Такого хрен убьёшь.

— Да, принесли, — сказа я и велел одному из парней разгрузить ранец, забитый пачками с патронами.

Вдруг неподалёку один упали две мины. Все распластались на склоне. Левее затарахтели автоматы.

— А вы хрена ли здесь столпились? — выругался на нас Саныч. — Не видите, как кроют? Ща бухнется сюда, всем бошки поотрывает.

— Знаю. Как обстановка? — спросил я. Конечно, мне было страшно, как и всем. Но то ли мой дар, то ли привычка придавали мне спокойствия.

— Да вот, лежим. «Шакалы» дома заняли, а мы высунуться им не даём. Их, конечно, теперь фиг два выкуришь их оттуда, — Саныч крякнул с досадой. — Окопались же, падлы! Ещё и минами сыплют. Если подкрепление к ним подойдёт, нас тут сметут всех.

— Откуда бьют?

— Да из-за реки, поди. Откуда ещё-то?

Я сконцентрировался на своей духовной силе, чтобы максимально укрепить тело. Почувствовал необычайную лёгкость — так всегда бывало, когда активизировались потоки внутренней энергии.

Приминая пузом жёсткую растительность, щекочущую руки и лицо, я заполз на вершину пригорка. Саныч — за мной. Я приподнял голову. В низине у самого берега реки раскинулся посёлок — несколько хлипких дощатых лачуг, сараев и старых трейлеров. Между домами стояли пикапы и микроавтобусы. Тут круглогодично проживал пара десятков рыбаков. Пастухи же использовали селение в качестве временной стоянки. Теперь там обосновался враг.

Я долго вглядывался в постройки, но «шакалов» не замечал. Но вот из-за ближайшего трейлера выскочил человек, перебежал открытый участок и скрылась за домом. За ним проследовал ещё один.

— Ну что, много увидел? — ухмыльнулся лежавший рядом Саныч. — В домах засели. Хрен выкуришь, я же говорю. Нам бы самим миномёты, а то и пушку! Что с этими пукалками сделаем?

— Много их там?

— Кто ж их знает. Побольше, чем нас. Даже пулемётчик есть. Возле синего дома засел, — старик показал пальцем на хибару, что находилась на возвышенности.

Очередная мина рванула совсем близко, я прижал голову к земле:

— Я выкурю их. Только поближе надо подобраться.

— Уверен, что получится?

— Да. Только дома могут погореть.

— Ну и хер с ними. Не жалко, — угрюмо буркнул Саныч. — Тут всё равно житья теперь не будет нам. Придётся в другом месте стоянку обустраивать. Ты только с машинами поаккуратней.

— Это как получится, — сказал я. — Постараюсь, конечно.

Мы сползли вниз к своим. Половину отряда, в том числе Лизу, я отправил на левый фланг, на другой пригорок, где в берёзовой роще сидели несколько бойцов Саныча. Мины почему-то туда не падали. Одного из пулемётчиков и парня с гранатомётом послал занять позиции туда, где трава погуще и кустов побольше.

В это время в дальней стороне посёлка загрохотала стрельба. А в рации звучали переговоры Кузнеца со своими бойцами. Это они работали — прижали шакалов так, что те не могли высунуться.

— Кузнец, это Гром, — сказал я, достав рацию из кармана разгрузки. — Слышно меня? Что у вас? Кузнец, приём!

— Я слышу тебя, Гром. Тут жарко. Мы их долбим из всех стволов. А ты как?

— По нам немножечко мины хреначат, но в целом нормально. В общем, в посёлок не лезь. Там скоро гроза начнётся.

— А мы туда и не лезем. Покажи им кузькину мать. Только под пули не суйся.

— Ага, постараюсь. Ладно, я пошёл. Конец связи.

* * *

Трагедия затронула весь род Скуратовых. Ламсдорфы и Фридриксы сообща вырезали почти всех сильных одарённых, сделав род жалким и беспомощным, а затем обокрали его.

Два года прошло с тех пор, как начался незаконный передел собственности. Гибли князья и их ратники, рода терпели убытки, а корпорации приходили в упадок, доставаясь на разграбление тем, кто объявил себя новыми хозяевами Москвы. После пятидесяти лет спокойствия снова наступил период распрей. А государь императора и первый министр Долгоруков молча взирали на то, как аристократы режут друг друга, формально не принимая ни чью сторону, но фактически своим бездействием поддерживая тех, кто учинил произвол.

Два дня назад произошло ужасающее событие. Гавриил Скуратов, глава рода Скуратовых, был убит в собственном особняке в Сокольниках. Вместе с ним погибли жена, старший сын, младшая дочь и слуги. Уничтожить главную ветвь Скуратовых приказал лично Фердинанд Карлович по прозвищу Итальянец — глава рода Ламсдорфов. Он уже связался с исполнительным директором корпорации Скуратовых и заявил, что будет только хуже, если род продолжит упорствовать.

Это и стало поводом, чтобы оставшиеся члены рода собрались сегодня в особняке Владимира Скуратова — брата покойного главы. Владимир погиб ещё в прошлом году, а теперь, после смерти Гавриила, старшей в роду стала его супруга Юлия Сергеевна в девичестве Муравьёва. Более того, теперь она оказалась единственной взрослой представительницей главной ветви Скуратовых.

В большой комнате, расположившись в креслах рядом с камином, сидели Юлия Сергеевна и два её гостя. Дверь была плотно закрыта, чтобы слуги не услышали разговор. Сквозь широкое окно в помещение лился уютный солнечный свет, однако на душе у собравшихся настроение было пасмурное.

Павел Дмитриевич, двоюродный брат убиенного Гавриила Скуратова, занимающий должность исполнительного директора корпорации, был человеком дородным, имел двойной подбородок, а над маленькими глазами нависали широкие брови. В толстых пальцах Павел Дмитриевич держал не менее толстую сигару. Он курил, постоянно стряхивая пепел в малахитовую пепельницу, что стояла на круглом столике рядом с собой. Частота, с которой он это делал, выдавало волнение.

В другом кресле восседал двухметровый великан Вениамин Георгиевич — дальний родственник, который уже четырнадцать лет являлся главой службы безопасности корпорации «Альтаир». Он эмоций не выказывал. Его тяжёлая, апатичная физиономия выглядела спокойной и сосредоточенной.

Эти двое были надёжными людьми. Глава рода доверял им, как самому себе, и Юлия Сергеевна могла положиться только на них. Она и прежде, не смотря свой на довольно молодой возраст, активно участвовала в делах семьи, теперь же на её хрупкие женские плечи легло бремя главенства над почти уничтоженным родом.

Остальные присутствующие в этой междоусобице тоже потеряли родственников. Год назад Павел Дмитриевич потерял брата и отца, а у Вениамина Георгиевича убили племянника.

Поскольку глава рода и его единственный наследник умерли, львиная доля состояния должна была достаться дяде Павла Дмитриевича — Аркадию Аристарховичу. Тот был женат на княгине Хвостовой, а Хвостовы водили дружбу с баронами Ламсдорфами и участвовали во всех их грязных делах. Дядюшка уже сообщил племяннику, чтобы тот не рассчитывал на акции «Альтаира» и не совал нос, куда не просят, иначе прищемят. Это значило, что корпорация скоро окажется под властью вражеского рода.

Была лишь одна возможность не допустить этого, и именно её сейчас обсуждали за закрытыми дверями те, на ком пока ещё держались остатки род Скуратовых. Речь шла о семейной тайне, в которую был посвящён узкий круг лиц.

Мало кто знал, что у Гавриила был не один сын, а два. Восемнадцать лет назад в семье главы рода появились братья-близнецы. Одного он оставил дома, другого отдал кочевникам, с которыми Скуратовы тогда вели дела.

Юлии Сергеевне казалось бесчеловечным так поступить с родным, законнорожденным сыном, но у главы рода имелись собственные соображения. Появление близнецов могло создать трудности с наследованием. Придётся либо делить корпорацию поровну между двумя отпрысками, что навредит делу, либо отдать всё одному, обидев другого, что породит конфликт внутри семьи. Гавриил не желал таких проблем и потому избавился от одного из близнецов. Однако отцовское сердце не позволило убить мальчика.

Но обстоятельства изменились. Никто и подумать мог в те спокойные дни, что начнётся такое безобразие. А может быть, наоборот, Гавриил подготовил запасной вариант на случай гипотетической гибели сына. Так или иначе, брата убитого наследника требовалось вернуть — на этом настаивал Павел Дмитриевич. В этом случае корпорация достанется близнецу. До двадцати одного года парень будет находиться под полным контролем родни, пока не получит право управлять имуществом напрямую. Но и тогда ничто не мешает держать его в узде.

— Мы должны это сделать, — Павел Дмитриевич положил сигару на пепельницу и поправил воротник рубашки, словно тот был ему тесен. — Иначе корпорация достанется Хвостовым, а мы лишимся всего. Этот парень, если он ещё жив — наша единственная надежда.

Юлия задумчиво покачала головой:

— Даже не знаю, что сказать. Юноша восемнадцать лет прожил среди кочевников. Он — дикарь, простолюдин. А вы предлагаете отдать ему корпорацию. Разве можно такое допустить?

— По крови он — князь. Вы, Юлия Сергеевна, слишком пессимистично настроены. Следующие три года управлять компанией будем мы. А его воспитаем и подготовим к взрослой жизни, да так, чтобы он без нашего дозволения шагу шагнуть не смел. Вы правы, он дикарь. Он ничего не знает и не умеет. Он будет вечно чувствовать себя обязанным нам.

— А мне, признаться, не по себе от этого. Разве можно ребёнка, выросшего в волчьей стае, научить человеческим обычаям?

— Будем верить в лучшее. Вряд ли человек с таким прошлым заинтересуется управление компанией. А мы не будем настаивать. Пусть мальчик развлекается, а род позаботится обо всех важных вопросах.

— Да и потом, — Юлия Сергеевна продолжала говорить, словно размышляя сама с собой. — Его же просто-напросто убьют — так же, как убили Гавриила Александровича. Что им помешает? Итальянец перешёл все границы, теперь его никто не остановит.

— Так увезите его на Урал, к своей родне, — пробасил Вениамин Георгиевич. — Там Ламсдорфы вас не достанут. И возьмите над ним опеку.

Юлия скептически посмотрела на главу службу безопасности:

— Допустим, я его увезу на Урал. Допустим, Итальянец действительно не посмеет сунуть к нам свои грязные лапы. Но что произойдёт здесь? Какая разница, кто станет наследником, когда враги заберут всё силой? Они захватили одно наше предприятие, захватят и другие. Как мы их остановим? Никак! — Юлия Сергеевна сделала драматичный жест рукой. События, случившиеся в последнее время, её невероятно расстраивали, особенно безвыходная ситуация, в которой оказался род.

Снова приходилось принимать непростое решение — уже в который раз за последние два года. Юлия Сергеевна прежде не думала, что столкнётся с чем-то подобным. Она родилась в одном из богатейших уральских кланов — роду князей Муравьёвых, а точнее, в их московской ветви. Отец владел крупной транспортной компании, и Юлия не знал ни нужды, ни горестей. Детство и юность она, как и многие девочки из дворянских семей, провела в окружении строгих воспитателей, преподавателей и надзирателей в элитном женском лицее.

В двадцать два года после окончания университета её выдали за человека, что был на восемь лет старше её, с которым она и прожила девять лет в браке, два года назад тот погиб у неё на руках, превратившись в кусок обугленного мяса. Смерть супруга и последующий месяц, проведённый в плену, пока родственники не заплатили выкуп, стали для Юлии тяжёлым ударом судьбы.

Но её это не сломало. Скорее, наоборот, заставило измениться, стать сильнее. Такова была жизнь — жестокая и несправедливая, полная невзгод и тягот. Выросшей в тепличных условиях молодой аристократке было трудно это принять, но она смогла.

Юлии пришлось взять на себя ответственность за дела семьи, а потом — участвовать в управлении родовой компанией. Она отослала своего шестилетнего сына в Екатеринбург, но сама наотрез отказалась уезжать из Москвы, несмотря на уговоры отца и понимание того простого факта, что сама может закончить так же, как и её супруг.

— Не позволим, — спокойный голос Вениамина Георгиевич выражал решимость, от которой становилось спокойнее. — Скуратовы без боя не сдадутся.

— У нас половину рода уже вырезали, — напомнила Юлия Сергеевна. — После каждой схватки с Ламсдорфами нас становилось всё меньше и меньше. Те, кто остались в живых, жаждут отмщения, но у нас нет сил. Просто нет сил что-то изменить.

— Погодите, Юлия Сергеевна, давайте не будем впадать в уныние, — мягко проговорил Павел, Дмитриевич. — Я понимаю ваши тревоги, но мы пока ещё в состоянии бороться. Близнец поможет нам. Даже если представить, что Ламсдорфы силой заберут «Альтаир», у нас останется законный наследник. Понимаете? По бумагам именно он будет настоящим владельцем компании. А это значит, однажды мы сможем вернуть своё. Долгоруков не вечно будет сидеть на своём посту. До выборов осталось менее двух лет, а многим дворянам не нравится, что сейчас творится. Его не переизберут на второй срок.

— Я бы не слишком на это рассчитывал, — произнёс Вениамин Георгиевич. — Надеяться мы можем сейчас только на себя.

— Без сомнения! Я просто хочу сказать, что близнец — единственный наш шанс. Понимаете? Единственный! Хуже ведь не будет. Если ситуация изменится, как мы потом друг другу в глаза посмотрим, зная, что могли спасти род и не сделали этого?

В глубине души Юлия и сама это понимала, но ей претило, что какой-то неотёсанный свинопас станет главой рода, а ей и другим членам семьи придётся крутиться-вертеться вокруг него, учить уму-разуму, всю жизнь подтирать за ним задницу. Да и кто знает, что парню взбредёт в голову, когда ему стукнет двадцать один год? Что если он пошлёт заботливую родню куда подальше и промотает всё состояние? Каково будет наблюдать за тем, как дорвавшийся до денег дикарь, опьянев от безнаказанности, разрушит всё, что строилось поколениями? Его истинное происхождение мало утешало. Как воспитанного стаей волков ребёнка невозможно научить человеческой речи, так невозможно сделать настоящим аристократом человека, выросшего среди грязных кочевников.

— Он вырастет и промотает наследство, — проговорила Юлия Сергеевна.

— Мы не допустим этого, — решительно заявил Вениамин Георгиевич.

— Как?

— Есть разные способы.

Юлия покачала головой:

— Риск. Очень большой риск. Есть много подводных камней, но… не знаю даже.

— Но у нас нет другого выхода, — повторил Павел Дмитриевич. — Мы вынуждены выбирать меньшее из зол.

Воцарилось молчание.

— Ладно, так и быть, — согласилась Юлия Сергеевна. — Завтра же я поеду к кочевому племени. Но давайте условимся. Если близнец выйдет из-под контроля, будут приняты меры.

— Меры? — Павел Дмитриевич потёр складку подбородка. — Понимаю, о чём вы… Да, конечно, меры будет приняты.

Юлия осмотрела собравшихся решительным взглядом:

— Мы должны определить здесь и сейчас, в какие шаги будут уместны в каких обстоятельствах. Мы должны чётко понимать, на что идём, и готовиться к любому исходу. Если наследник пойдёт против рода… Господа, это очень серьёзно.

— Тогда он исчезнет, — озвучил Вениамин Георгиевич то, что Юлия Сергеевна не решилась озвучить. — Навсегда.