Федор Степанович Проскурин, или попросту дядя Федор, так его звал я, когда он приходил к нам в гости, работал в фотоателье на углу Марата и Разъезжей улицы. Он делал снимки на документы, праздничные и семейные фотографии, а в свободное от ателье время гулял по городу и снимал на свой портативный фотоаппарат «Фотокор № 1» все что ему нравилось.

Эти снимки он предлагал в разные журналы и газеты и иногда их публиковали.

Помню как приходя к нам в гости, он гордо дарил отцу очередной выпуск «Ленинградского рабочего». Газета пахла свежей типографской краской, а в ней на первой полосе его снимок только запущенного в эксплуатацию паровоза серии «О», построенного на Пролетарском паровозоремонтном заводе.

Мой отец познакомился с дядей Федором на Империалистической. Дядя Федор был старше его лет на десять, и к тому моменту, когда отец пришел на фронт, воевал уже несколько лет.

Тогда-то к нему в руки и попала первая трофейная фотокамера Zeiss ikon volta. Однажды он показывал ее мне, поэтому я хорошо запомнил марку.

Дядя Федор еще говорил тогда, что вот немчура враги страшные, а технику делают хорошую.

Потом они вместе воевали на Гражданской войне, и дядя Федор уже тогда начал снимать на трофейную камеру. Она была очень громоздкая. Тяжело ее было с собой таскать, но он никогда с ней не расставался. Это и определило его будущую профессию. Он решил, что закончится война, и он станет фотографом.

Отец говорил, какие фотографы, когда страну из руин поднимать надо.

Дядя Федор возражал: поднимать это хорошо, но надо чтобы кто-то этот процесс поднятия фиксировал для истории. Чтобы потом потомки смотрели на фотографии и не забывали, какой ценой досталась им эта страна. И никогда не допустили ни капиталистического произвола, ни новой Гражданской войны.

Папа не сразу, но все же соглашался с ним. Говорил, что у каждого свой путь, и своя задача в деле построения Социалистического государства Рабочих и Крестьян.

После смерти отца дядя Федор продолжал приходить к нам в гости. Как мог помогал маме. Своей семьи у него не было.

Но в последние несколько месяцев он перестал приходить. Не знаю уж что там у него случилось. Может сильно был занят по работе или болел. Мама не говорила, а я не спрашивал.

Мы пришли на Разъезжую улицу. Свое название она получила еще в начале восемнадцатого века. Здесь находились конюшни извозчиков и отсюда они разъезжались на работу. Сейчас ничего не осталось от тех конюшен, но извозчики остались, хотя их с каждым годом становилось все меньше и меньше.

На другой стороне улицы Марата стояла пролетка. На козлах, сложив руки на груди крестом дремал извозчик. На лицо был надвинут картуз, так что было не разобрать спит он или притворятся. Хотя с чего бы ему притворятся?

Мы подошли к витрине с образцами фотографий, толкнули дверь под вывеской «ФОТОАТЕЛЬЕ» и вошли внутрь.

Прозвенел дверной колокольчик, предупредивший сотрудников о новых клиентах, и из-за черной бархатной портьеры вышла женщина в простом сером платье, подпоясанном черным ремешком.

— Добрый день, товарищи. Какие фотографии вам нужны? — вежливо спросила она.

— Нам нужно с Федором Степановичем увидеться, — сказал я.

— Вам придется немного подождать. Федор Степанович занят, но скоро освободится. Я ему передам, что его ждут.

Она зашла за портьеру и тут же послышалось тихое невнятное бормотание. Потом она вернулась в зал, села за большой дубовый рабочий стол, раскрыла книгу учета и стала что-то записывать, сверяясь с записями в тонкой тетради.

Когда ты юн и полон энергии любое ожидание кажется вечностью.

Я сел на стул и стал разглядывать фотографии на стенах. Славка последовал моему примеру, а Катька достала из сумочки потрепанный томик с надписью на корешке «Как закалялась сталь».

Пашка же не мог найти себе место. Он расхаживал из стороны в сторону, то и дело посматривая на улицу через стекло. Наконец он не выдержал и заявил:

— Не понимаю я. Чего это на улицах до сих пор извозчики делают? Это же пережиток старого строя. В городе давно уже машины с шашечками ездят. Форды и ГАЗы, а тут извозчик. Давно пора лошадей на покой, если старая, а если молодая, то в кавалерийский полк зачислить.

— Пашка, сядь, не мельтеши, — надоела мне наконец его суета.

Пашка тут же послушно сел, но продолжал ворчать себе под нос что-то про современное таксо и старых извозчиков.

— Что ты разошелся как старая галоша? Чем тебе извозчики мешают? — сделал я замечание Пашке.

Он не успел мне ответить.

— Ух ты, как вас тут много. Пламенный привет, Тимур. Рад тебя видеть. Но ты, наверное, по делу? — приветствовал нас дядя Федор, вышедший из-за портьеры.

Федор Степанович Проскурин был видным мужчиной среднего возраста, склонным к полноте, с густой седой шевелюрой, с аккуратной боцманской бородкой без усов и веселыми серыми глазами, выглядывающими из-под очков. Когда он делал снимки, то сдвигал очки на лоб и потешно щурился, вглядываясь в окуляр объектива.

— Да мы по делу пришли. Можно с вами наедине поговорить, — попросил я.

В родном времени в прежней жизни я бы, конечно, не к старому фотографу за советом пошел, а отдал бы этот платок специалистам, которые подобрали бы ключик к зашифрованному посланию.

Они бы отсканировали изображение, а затем пропустили бы его через дешифраторы. Но в этом времени у меня не было подобных инструментов, поэтому приходится обходиться подручными средствами.

— Да, конечно, заходите ребята, — сказал дядя Федор, приподнимая полу бархатной портьеры.

— Оленька Евгеньевна, не пускайте никого. Я какое-то время буду занят, — попросил он свою помощницу.

— Да, конечно, Федор Степанович, — ответила она ему, не отрываясь от заполнения книги учета.

Я вошел в комнату, где по центру стоял большой деревянный штатив, на котором размещался фотографический аппарат с черной накидкой. Напротив аппарата стояло большое резное деревянное кресло, изящный журнальный столик, а позади типографские фоны, на прикрепленной к стене стальной штанге.

Фоны можно было менять, подбирая под желание заказчика. Сейчас висело изображение морского побережья с пальмами и ярким солнцем.

Я думал мы будем разговаривать здесь, но дядя Федор повел нас в соседнюю комнату, которая оказалась его рабочим кабинетом и одновременно проявочной.

На больших столах вдоль одной из стен стояли банки с химическими растворами, ванночки для проявления фотопластин и аппарат для печатания фотографий. Напротив стоял рабочий стол дяди Федора со стопками бумаг, фотографий и книг. Он обогнул его и сел на стул. Поскольку других стульев в кабинете не было, мы остались стоять напротив стола.

— Так, рассказывайте с чем пришли. Я, к сожалению, с вами ребята не знаком, а вот Тимура знаю с детства.

Я представил дяде Федору своих друзей, после чего достал платок с таинственными знаками и протянул его.

Дядя Федор взял платок, посмотрел на него сквозь очки, потом поднял их на лоб, прищурился, поднес платок ближе к глазам и стал его внимательно разглядывать:

— Любопытно. Любопытно. Давно такого не видел. Ах вот оно даже как. Странно. А это что…

Через несколько минут дядя Федор вернул на переносицу очки, поднял платок перед собой и спросил:

— Откуда это у тебя, Тимур?

— Один хороший знакомый попросил сохранить, — уклончиво ответил я.

Рассказывать дяде Федору о вчерашнем происшествии мне совсем не хотелось.

Дядя Федор стал бы настаивать на том, чтобы мы несли платок милицию, стал бы всячески отговаривать от попытки самостоятельно разобраться в этом шифре. Он всегда был очень осторожным и старался действовать по правилам. В отличии от моего отца, который любил риск и дело для него было превыше всяких правил и регламентов.

— Он сказал, что тут важное что-то зашифровано. А он пока разобраться не может, — добавил я немного отсебятины для правдоподобности легенды.

— А что же твой знакомый сам его не сохранит? — спросил дядя Федор.

— Так он в больницу попал. Острый приступ аппендицита, — я продолжил добавлять детали в оперативную легенду.

— Понятно, — дядя Федор положил платок на стол и огладил бороду. — Любопытную вещицу ты мне принес, Тимур. Очень любопытную.

— Что вы можете о ней сказать? — не выдержал неизвестности Пашка.

— Да, расскажите пожалуйста. Нам очень интересно, — поддержала его Катька.

— Ну что тут сказать. Вещь дорогая. Платок не простой. Простой человек себе такой платок позволить не мог. Он из иностранной ткани пошит, вероятно по индивидуальному заказу. Опять же вензель имеется. Я не специалист по вензелям. Но если дать немного времени, то можно попробовать установить, кому именно принадлежал этот платок. Вензель он же как подпись сугубо индивидуален. Но уже сейчас могу сказать, что платок этот принадлежал кому-то из старорежимных дворян. Вероятно, вы его получили от одного из наследников. Потому что сам бы владелец точно знал, что на платке зашифровано.

Перед моим внутренним взором встал портрет пострадавшего. Грубые простые черты лица, одежда, ничто в нем не говорило о его аристократическом происхождении. Скорее наоборот о рабоче-крестьянской крови в жилах.

— А разве дворянчиков всех этих еще в Гражданскую не побили? А кто уцелел во время НЭПа к ногтю не прижали? — заинтересовался Пашка.

— Дворянчики как ты изволишь выражаться дворянчикам рознь. Есть те, кто активно сопротивлялись новой советской власти, строили козни, воевали с ней. Тех да побили, почти всех. Есть те, кто не принял советскую власть, но мешать не стал. И они эмигрировали из страны. А есть те, кто советскую власть поддержал и активно помогает ее строить, — разъяснил дядя Федор, но Пашка ему не поверил.

— Да, ладно. Все дворянчики контра не добитая. Как это они будут советскую власть строить помогать. Держи карман шире.

— Ты роман «Гиперболоид инженера Гарина» читал? — спросил дядя Федор.

Пашка утвердительно кивнул. Хотя я засомневался в том, что он его читал. Пашка вообще из всех книг предпочитал про Чапаева, да про индейцев. Просто не хотелось ему в глазах такого человека как дядя Федор неучем показаться.

— Так вот его написал писатель Алексей Толстой. Он живет и работает в Советском Союзе, а в то же время граф по происхождению.

Пашка недоверчиво нахмурился, но возражать не стал. Хотя было видно, что сомнения у него остались. Не стал бы он вот так безоговорочно доверять какому-то графу, пускай он и пишет хорошие книжки для советского народа.

— Но мы немного ушли в сторону. Вернемся к нашему платку. Тут самое важное это вот эти значки и закорючки. Что они вам напоминают? — дядя Федор взял платок и развернул его рисунком к нам.

— Японские иероглифы, — ответил я за всех.

— Правильно говоришь, Тимур. Японские иероглифы. В начале этого века среди дворянства в моду вошло увлечение Востоком. Опять же прошла русско-японская война, в которой царский режим одержал обидное поражение. Люди пытались разобраться как же так, такое маленькое государство с такими маленькими военно-техническими возможностями смогло победить огромную Империю. Тем более где? На морских просторах. Хотя Россия еще с петровской эпохи стремилась к статусу владычицы морей. Тогда в моду и вошло все восточное. Люди увлекались Японией, Тибетом, религиозно-мистическими восточными учениями. На основе этих иероглифов и знаний создавались в том числе и шифры. Нужны были они для разного. Просто послание зашифровать или какие-то пространственные координаты. Опять же на фоне всех этих увлечений если бы такой платок попал к жандармам, то никто бы ничего дурного не подумал. Просто какой-то предмет искусства в новомодном стиле, которым мог владеть или коллекционер, или этнограф. К тому же эти иероглифы совсем не похожи на классические стили шифрования типа Абдаш или шифр Вижинера. Эти стили используют сочетание букв и по частоте повторений букв можно разгадать послание. Здесь же явно другой принцип.

— Вы уже знаете, что здесь зашифровано? — спросил рассудительный Славик.

— Нет. Тут не все так просто. Нужен либо ключ, чтобы моментально расшифровать послание. Но я так понимаю, ключа у вас нет. Либо время, чтобы побиться над этим шифром. Видишь символы выписаны строками друг под другом, а вместе они составляют ровный квадрат. Мне это что-то напоминает, но я пока не могу сказать, что.

Дядя Федор нахмурился.

— Над этим надо поработать. Если вы оставите платок мне, то я думаю за пару дней смогу если не разгадать шифр, то по крайней мере найти того, кто мог бы его разгадать, — предложил решение дядя Федор.

— К сожалению, мы не можем его оставить. Нам отдали его на сохранение под честное пионерское. Значит он должен храниться у нас, — твердо заявил я, хотя и с нотками сожаления.

— Что ж, это справедливо и честно. Понимаю. Но есть другой вариант. Сам платок то мне не нужен. Мне нужно только изображение написанного. Я могу перерисовать эти строчки… — дядя Федор задумался, идея перерисовывать иероглифы ему явно не нравилась. — Но я могу ошибиться в рисунках. Тут важные не только сами рисунки, но и как они нарисованы, под каким углом, любая деталь. Все важно. Вплоть до цвета чернил. Мы лучше по-другому поступим. Я отфотографирую платок. Таким образом оригинал останется у вас. Вы свое честное пионерское не нарушите. А у меня будет качественное изображение для работы. Вы не против?

Я посмотрел на ребят, хотя уже принял решение.

— Не против.

Ребята были со мной согласны.

— Тогда пойдемте фотографироваться.

Процесс фотографирования занял чуть меньше получаса. Один предмет фотографировать сложно при наличии такого громоздкого и чувствительного аппарата как «Фотокор № 1».

Это в моем времени чтобы делать качественную детализированную фотографию даже не нужно иметь фотоаппарата, достаточно хорошего смартфона.

Вот бы ребята удивились, если бы увидели смартфон в действии. Какой там гиперболоид инженера Гарина детские сказки по сравнению с каким-нибудь простеньким Самсунгом.

Но в этом мире требовалось намного больше для создания качественной фотографии, тем более если все детали важны. Поэтому дядя Федор сразу предложил, чтобы я встал напротив объектива, развернул платок и замер, пока он будет настраиваться и фотографировать.

Когда он закончил, я спрятал платок обратно в карман. Дядя Федор достал фотопластину и унес в кабинет для проявки и последующей печати с нее фотографий.

— Давайте договоримся так, приходите ко мне завтра с утра. Я попробую что-то предварительное сказать. И мы определимся, что будем делать дальше, — сказал он, вернувшись.

Мы тепло попрощались. Напоследок дядя Федор мне сказал:

— Какую ты мне интересную задачу подкинул, Тимур. А то я в последнее время прямо заскучал на одном месте. Все фотографии, да фотографии. Думал в командировку по Союзу отправиться, фотографировать новые начинания советской власти. Для истории очень пользительно будет.

Мы вышли на улицу, отошли от ателье. Извозчик все еще стоял на месте.

— Зря мы, наверное, дяде Федору позволили фотографию сделать. Теперь в природе два комплекта этого шифра существует, — задумчиво сказал Пашка.

— Чего ты, Рыжий, языком мелешь. Почему это зря? Дядя Федор нам помочь может, — возразил ему Славик.

— Как же помочь? — скептически цокнул языком Пашка. — Вот разгадает он шифр, а потом сам пойдет и достанет клад и себе оставит. А мы с гулькиной фигой останемся. Хотя это мы этот платок нашли.

— Плохо ты, Пашка, о людях думаешь, — сказал я. — Дядя Федор честный человек. Даже если он разгадает шифр. Он сам за кладом не пойдет. Нам обо всем расскажет. И с чего ты взял, что тут клад зашифрован?

— А что еще? Зачем еще такую канитель с закорючками организовывать? Клад, точно я вам говорю.

— Не наговаривай на человека, Пашка. Не просто человека, а героя Гражданской войны. Брось это. Дело дурное, — сказал Славка, и Пашка замолчал.

А я задумался. В словах Пашки была доля истины.

Не знал я тогда, что Пашка окажется прав. Нельзя было оставлять дяде Федору копию платка.

Если бы мы этого не сделали, возможно, беды бы не случилось.