В этот миг пространство между небом и землей вмиг озарилось светом, таким ярким, что я зажмурился. Мое тело будто завертелось в водовороте, но я оставался спокойным и вспоминал.

Себя до самоубийства.

Потерянные воспоминания.

Четырнадцать лет жизни Макото Кобаяси.

Сколько себя помню, я всегда любил рисовать. И в то же время маленький я любил играть с друзьями на улице. Я был стеснительным, немного трусливым, но пользовался популярностью благодаря своим рисункам. Класса до четвертого-пятого дети толпились у моей парты на переменках. Я рисовал на бумажках героев манги или игр. Для меня это был золотой век.

Но к пятому классу тучи начали сгущаться. Одноклассники повзрослели, им больше не нужны были мои рисунки. Некоторые вежливо возвращали их мне со словами: «Спасибо, не надо». Мне же казалось, что они говорят: «Ты нам больше не нужен». И я стал утрачивать ощущение собственной ценности. Вдобавок я очень медленно рос, а низкорослые друзья вытягивались и обгоняли меня один за другим. Я ощущал себя певцом, который опускается в чартах все ниже и ниже.

К седьмому классу я уже достиг дна. Вначале стоило мне только что-то сказать, как один мальчик из компании, которая всегда держалась вместе, нарочно громко повторял: «Ну и зануда!», чтобы все вокруг смеялись. Постепенно все стали подражать ему и говорили: «Ну и зануда!» Я и так не был особо общительным, а после этого совсем потерял охоту болтать с кем-нибудь о пустяках. В это же время надо мной стали издеваться. По-настоящему. Все это уже прошло, но тем не менее даже теперь я не хотел об этом думать.

Спасали меня только семья и рисование.

Мицуру тоже меня задирал, зато родители баловали до безумия. Моя чересчур эмоциональная, но энергичная мать и всегда улыбчивый, доброжелательный отец. Только рядом с ними я мог вздохнуть спокойно.

В кружке рисования я забывал обо всем и предавался любимому занятию. Можно сказать, я и рисовал, чтобы забыть и погрузиться в любимое дело. Перерыв для души. Побег от обязанностей. Страстное хобби. И я даже не замечал Сёко, которая все время смотрела на меня.

В восьмом классе издеваться надо мной перестали, но среди новых одноклассников я ощущал себя не в своей тарелке. Теперь уже я избегал всех. Боялся, что только открою рот, как услышу: «Ну и зануда!» И потом все снова начнут надо мной издеваться. И никто их не остановит. Никто меня не спасет. Ни на кого нельзя положиться. Я не могу им доверять.

И я замкнулся в своем маленьком мирке.

Я рисовал все больше и больше мрачных, холодных картин.

Даже мне стало казаться, что это уже слишком.

И хотя мне было уютно в своем мире, в глубине души я искал чего-то другого. Постепенно у меня развилась депрессия, и к девятому классу меня ни с того ни с сего начало тошнить. Я не говорил родителям, которые и так слишком за меня волновались, но почему-то меня вдруг тошнило и рвало в туалете. И это было жутко, потому что причины такого состояния крылись в моем психическом, а не физическом состоянии.

Так продолжаться не может, решил я. Наверное, я так больше не могу. Надо что-то делать.

Но что?

Для начала я попробовал нарисовать светлую картину.

Прозрачное ясное небо. Чуть колеблющееся море. Меня вдохновил смелый облик лошади, которая поднимается с темного дна на поверхность.

Как в трансе, я принялся рисовать. Меня переполняла решимость. Я думал, что, закончив картину, постепенно выберусь из того мрачного и темного места, в котором я оказался.

Однако потом настал самый ужасный день. Хирока. Мать. Отец. Они, мои спасители, по очереди уничтожили меня. Их удары били по мне тяжелее всего потому, что я равнялся на них. Весь мир погрузился во тьму, и я больше не видел цвета. Тоска душила, тошнота только усиливалась, вокруг была одна ложь, а в голове теперь всегда клубился мрак.

И слово «смерть», которое маячило где-то вдали с седьмого класса, вдруг обрело четкость и цвет.

А не умереть ли мне?

Я задумался об этом всерьез. И вот уже эта мысль не уходила из моей головы. Мне было проще думать о смерти, чем о том, как жить дальше. Смерть стала казаться привлекательнее жизни.

Когда-то давно родственники купили за границей таблетки от бессонницы для матери. Отец сказал, что лучше их не пить, и спрятал. Я хорошо запомнил куда. И тайком достал их ночью.

И потом я совершенно спокойно, как бы невзначай, проглотил снотворное и запил водой.

И умер.

Почти умер.

Пока перед моей блуждающей душой не возник странный ангел и с улыбкой сообщил:

– Поздравляю вас с победой в лотерею!

– Поздравляю вас! Вы великолепно справились со вторым шансом!

Волна воспоминаний схлынула, и я снова оказался в узком промежутке между двумя мирами: небесным и земным.

Но на этот раз передо мной стоял Пурапура во плоти, весь в белом облачении, с расправленными крыльями. Я давно не видел его в образе ангела. Он снова обращался ко мне на «вы».

– Я думаю, вы уже поняли, что тут происходит, – начал Пурапура. – Пребывание в гостевой семье – не просто закалка души, но проверка того, может ли душа, которая отринула себя, как ваша, снова вернуться к себе. Так сказать, душевный тест-драйв. Естественно, гостевая семья на самом деле – ваша. Вам дается шанс снова посмотреть на место, где вы споткнулись, на ваши проблемы, на вас… Это же очевидно, не так ли? Впрочем, когда об этом сообщают с самого начала, эффект совсем не тот, поэтому я все утаил.

На такое откровенное бахвальство я мог только развести руками. Что я мог ответить? С самого начала в Пурапуре было много подозрительного.

Но наконец я собрался с мыслями:

– Знаешь что?.. Проводник из тебя совсем никудышный, раз ты умолчал о главном. Благодаря тебе я такого наворотил! И ты ведь нарочно все так повернул?

– Конечно! – Пурапура выпятил грудь. – Вы же выиграли в лотерею, но тем не менее, чтобы получить шанс и воскреснуть, вам нужно пройти сквозь испытания. Ведь мы не можем воскресить вас только потому, что вам повезло.

– Но вы заставляете людей думать, что им повезло случайно, обманываете их и делаете им больно…

– И в результате вы снова будете жить в теле Макото Кобаяси, за что вы втайне хотите сказать мне спасибо. Отличный результат.

Я вздохнул. Никогда мне не переспорить этого странного ангела.

Все же, как и сказал Пурапура, я был очень рад тому, что не умер в самом деле – не разобравшись с разными заблуждениями, не зная, как мое самоубийство повлияло на мою семью, не подружившись с Саотомэ, не обняв плачущую Хироку и, наконец, так и не заметив Сёко, которая, сама того не зная, спасла меня, – и тому, что моя душа не исчезла из круга перерождений и не лопнула, как пузырь в лимонаде. Я был правда очень, очень этому рад.

– И почему вы не можете открыто поделиться этими чувствами? – сказал Пурапура, распростерев руки.

Немного подумав, я ответил:

– Во-первых, я не такой человек.

– Это точно.

– Во-вторых, все случилось слишком быстро.

– Хе-хе.

– В-третьих, мне грустно от того, что ты меня обманул.

– Кхе-кхе.

– Наконец…

– Наконец?

– Мне просто страшно, – пробормотал я и посмотрел Пурапуре прямо в глаза. – Что будет со мной дальше?

Пурапура без заминки ответил:

– Вы и дальше будете жить в теле Макото Кобаяси.

– А ты что будешь делать?

– Отправлюсь на следующую лотерею и буду сопровождать победителя.

– И ты больше не будешь моим проводником?

– Вам он больше не нужен.

– Правда?

– Думаю, да.

Пурапура захлопал крыльями, будто был полностью в этом уверен. И это движение придало мне храбрости, хотя настроение мое по-прежнему оставалось немного кислым.

– Я вот вспомнил, что было до моего самоубийства, и снова утратил веру в себя.

– Почему?

– Не знаю, смогу ли я со всем справиться.

– Почему нет? – Пурапура нахмурился. – Разве вы не справились со вторым шансом?

– Но тогда это были не мои дела.

Да. Все это время Макото Кобаяси был для меня чужаком, просто временным пристанищем. Поэтому я смог вести себя так, как хотел. Я не думал о том, что будет дальше, снял все деньги, покупал все, что пожелаю, и говорил открыто все, что хотел и кому хотел.

– Но теперь я больше не могу так себя вести. Мне нужно быть осмотрительным. Я боюсь. А еще мне жаль денег.

Вдруг я ощутил просто безумное раскаяние в том, что потратил двадцать восемь тысяч иен на пару кроссовок.

Пурапура расслабил крылья и взглянул на меня. Его голубые глаза были лазоревыми, как небо без туч. И эти глаза врали мне, злили меня, насмехались надо мной – но всегда, всегда наблюдали за мной.

– Считайте это жизнью в гостевой семье.

– В гостевой семье?

– Конечно. Вы снова проведете некоторое время в земном мире и вернетесь назад. Самое большее – несколько десятилетий. Одну человеческую жизнь. Так что относитесь к этому как к длительному пребыванию в гостевом доме.

– Постараюсь.

Несколько десятилетий, одна человеческая жизнь.

Длительное пребывание в гостевом доме.

Наверное, так и правда проще думать об этом.

– Теперь правил не будет. Вы можете проводить время как хотите в предназначенной семье. Правда, вы не можете от нее отказаться.

– То есть я не могу уйти? – вмешался я. Пурапура приподнял одну бровь:

– А вы хотите?

Я не ответил.

Что ни говори, я не был уверен, что хотел бы вернуться в этот мир.

Пурапура будто прочитал мои мысли:

– Если в земном мире вам станет неуютно, то помните об этих четырех месяцах вашего второго шанса. Об этой свободе, когда вас ничего не стесняло. И о людях, которые вас поддерживали.

Молча глядя под ноги, я вспоминал эти четыре месяца.

Четыре месяца общения с разными людьми. Четыре месяца размышлений.

Только благодаря им всем я смог снова стать собой.

– Что ж, пора возвращаться в земной мир, – сказал Пурапура, будто анонсировал прибытие на конечную станцию. – Сёко в кабинете рисования уже ждет не дождется.

Я вспомнил о ней. Точно, я же оставил Сёко в этом холодном классе.

– А ваша семья ждет вас дома. Они обсуждают, что подарить вам на день рождения через две недели.

Я кивнул.

– Возвращайтесь побыстрее, садитесь за книги, и вы обязательно поступите в одну школу с Саотомэ.

Я кивнул.

– А Хирока ждет, когда вы закончите голубую картину.

Я кивнул.

– Вы должны быть в этом мире.

Я кивнул. Да, я должен быть в этом мире.

С закрытыми глазами я представил мир людей, которые ждали меня.

Этот порой ослепительно яркий, многоцветный мир.

Пора назад, в водоворот ярких красок.

Жить вместе со всеми среди ярких цветов.

Пусть даже порой непонятно зачем…

– Спасибо, Пурапура, – сказал я ангелу. – Я тебя не забуду.

– Я тоже вас не забуду, – сказал он, приняв свой неизменно невозмутимый вид. – Спасибо вам за труды.

– Ты первый, с кем я мог поговорить.

– Приступаю к моей последней обязанности.

– С тобой можно было обсудить все!

– Я должен вернуть вас в мир земной. Следуйте моим указаниям.

– И в то же время было так просто!

– Итак, замолчите и сосредоточьтесь.

– Может быть, это из-за того, что ты ангел…

– Пожалуйста, замолчи.

– Ты не человек, ты не обижаешься. И тебя нельзя обидеть. С тобой было очень просто.

– Да заткнешься уже ты, наконец?

Меня огрели подзатыльником, и я удивленно замолчал. Подняв голову, я увидел, как Пурапура совершенно по-земному смотрит на меня.

– Ты долго болтать будешь? Замолчи уже и слушай, что я тебе говорю. Меня уже на следующей лотерее ждут.

Это было в стиле Пурапуры. Но, несмотря на грубость, в его лазурных глазах горел крохотный огонек печали, и мне этого было достаточно.

– Итак, зажмурься.

Я зажмурился. Теплая капля покатилась по щеке.

– Сделай глубокий вдох.

Я сделал глубокий вдох. Что-то до боли сдавило грудь.

– Думай о том, как ты хочешь домой, и сделай шаг вперед. Так ты вернешься в свой мир. Пока, Макото Кобаяси! Живи счастливо!

– Пока, Пурапура!

И я сделал шаг назад, к себе…