– Я тебе доверяю, поезжай сама, но мне бы очень хотелось тебя сопровождать, – негромко произнес Джамшеджи, глядя на Первин через их двухсторонний стол. Прошло уже три дня после того понедельника, когда заголовок «ПОКУШЕНИЕ НА УБИЙСТВО В КЛУБЕ „РИПОН“» появился на первой странице «Таймс оф Индия». За это время княгине Коре Варанпурской, урожденной Арбисон, успели предъявить официальное обвинение в причинении смерти лорду Дварканатху Бхатия и в покушении на убийство Малькольма Стоува.

– Вместе, конечно же, лучше, – честно созналась Первин.

Работать с отцом ей в последние дни стало легче. Они широко раскинули свои сети, опросили многих свидетелей и в итоге решили, что самыми важными являются показания Колина, Сунанды, Падмы, Мадлен Стоув и одного из официантов из клуба «Рипон». – Ведь это ты смог назначить встречу с секретарем генерального прокурора. Ты уверен, что взял с собой все записи показаний, а также копии? – уточнила Первин.

– Совершенно уверен. – Отец улыбнулся, как будто припомнив, сколько раз задавал дочери тот же самый вопрос.

Кабинет генерального прокурора находился в помещении Бомбейского верховного суда, совсем рядом с залами заседаний. От Мистри-Хауса туда можно было дойти пешком. Арман понадобится позже – когда они уже будут знать результат.

– Стоит захватить зонтики, – заметил Джамшеджи, с сомнением глядя в небо – Мустафа как раз открыл дверь, выпуская их из Мистри-Хауса.

– Да до этой тучи еще километров тридцать, – определил Мустафа. – Вряд ли дождь пойдет раньше полудня.

Вот уже несколько дней они оба пытались предсказать момент начала муссонов и постоянно ошибались. Но сегодня нужно было не допускать ошибок в другом – в разговоре с мистером Кангой («судьей Кангой», твердила себе Первин). Отставные судьи сохраняли свой титул до конца дней.

На входе в здание Верховного суда стояли, опустив руку на штык, вооруженные охранники. Джамшеджи пробормотал: похоже, правительство все переживает, что кто-то из посетителей-индусов сделает попытку убить сотрудника-англичанина, – и это при том, что в 1919 году был принят закон, ограничивший индусам доступ к огнестрельному оружию. Первин почувствовала, что за ними пристально наблюдают, и попросила отца говорить тише.

Кабинет генерального прокурора находился в полукруглом бутовом здании, построенном в 1874 году, за четыре года до того, как завершились работы над куда более внушительным зданием Верховного суда. Пока они шли по коридору первого этажа, Джамшеджи пояснил дочери, что Бомбейская коллегия адвокатов и кабинеты старших чиновников Бомбейского президентства расположены на верхних этажах. Ей показалось, что они даже слишком быстро добрались до кабинета генерального прокурора, миновав остальные рабочие помещения.

Первин с Джамшеджи вошли в приемную, клерк англо-индиец спросил их имена и цель визита. А потом без всякого выражения произнес:

– Судья Канга ждет. Я провожу вас к нему.

«Провожу вас к нему». Первин только сейчас осознала, что эта встреча будет сильно отличаться от встречи в зале суда. Как это повлияет на тональность их разговора? Технически Канга по-прежнему остается судьей, а значит, запросто может заткнуть ей рот.

Сопровождающий открыл дверь в конце коридора, на которой красовалось имя Джамшетжи Б. Канги, генерального прокурора Бомбейского президентства.

Генеральный прокурор Канга сидел за широким столом из красного дерева, на столе аккуратными стопочками лежали книги и документы. То был длиннолицый серьезный человек; увидев посетителей, он поднялся. Еще одно нарушение стандартного судебного протокола.

– Прошу вас, проходите, мистер Мистри и мисс Мистри. – Взгляд Джамшетжи Канги упал на единственное кресло, стоявшее напротив стола: он только сейчас понял, что не готов к приему сразу двух посетителей.

– Виноват, ваша честь. Я сейчас принесу второй стул. – Клерк поспешно вышел, однако вернулся с тяжелым креслом из розового дерева уже не он, а один из слуг.

Первин заняла первое кресло, ее отец – второе. Она старалась слишком откровенно не таращиться на судью Кангу – первого индийца, получившего столь высокий пост в системе правосудия Бомбейского президентства. Судя по манерам, был он человеком опытным и строгим, однако глаза за стеклами очков в золотой оправе казались добродушными.

Первин подумала: наверное, прокурор и сам в них вглядывается. Они все трое были зороастрийцами, Канге придется следить за тем, чтобы не допустить и намека на фаворитизм. Значит ли это, что они проиграют дело?

В комнату вошел слуга, принес серебряный поднос с посудой, украшенной изображением герба Бомбейского президентства: два леопарда, поддерживающие щит, сверху лев на задних лапах. Первую чашку предложили Первин, но она к ней не прикоснулась, пока не обслужили и мужчин.

Судья заговорил бесстрастно:

– Насколько я понял, вы хотите обсудить некоторые нестыковки, имевшие место в работе городской прокуратуры.

– Благодарю вас, ваша честь, – подхватила Первин и почувствовала, как голос срывается на писк. – Мы пришли к вам, чтобы со всем должным уважением испросить вашего мнения касательно того, не могли ли сотрудник или сотрудники полиции и прокуратуры осуществить арест, основываясь на ложных обвинениях.

Голос судьи Канги звучал невозмутимо.

– Вы говорите о серьезных вещах. Разбирали ли это дело у главного обвинителя?

Первин напряглась при мысли, почему они решили не обращаться к старшему прокурору. Джамшеджи подтвердил ее опасения, что главный обвинитель, возможно, пешка в руке Прескотта. Сейчас же она поняла, что генеральный прокурор может попросту отказаться их выслушать.

– Нет, не разбирали! – вмешался, заметив ее колебания, Джамшеджи. – Дело в том, что имя главного обвинителя стояло на ордере, который – мы это можем доказать – не имеет законной силы. Моя коллега прояснит вам все подробности.

– Продолжайте, мисс Мистри, – пригласил судья Канга, глядя на Первин чуть прищуренными глазами.

Первин обрела голос. Без суеты описала все обстоятельства ареста Сунанды, рассказала про свидетеля по имени Арвинд Викас Томар, не имеющего адреса и неведомого никому из причастных к делу, в том числе и полиции, – никому, кроме Найджела Прескотта, советника бомбейской полиции.

Пока она говорила, на лице Канги ничего не отражалось; Первин предпочла бы говорить более сжато, но они с отцом заранее составили и отрепетировали безупречный сценарий.

Потом настала очередь Джамшеджи. Он негромко произнес:

– Наша клиентка, ответчица мисс Чавда, не знает никакого мистера Томара, не знают его ни ее родные, ни соседи по Гхаткопару. Члены семьи Бхатия и их слуги никогда не слышали про этого человека. Равно как и работники фабрики Бхатия. Что интересно, Томар – не маратхское и не гуджаратское имя. Но оно часто встречается в Раджпутане, который является для мистера Прескотта своего рода вторым домом.

Глаза Канги блеснули под очками в золотой оправе.

– Индийцы часто меняют место жительства и работают в разных частях страны. Можно легко предположить, что мистер Томар проживает за пределами Раджпутана.

– Я с вами согласна, ваша честь, – подтвердила Первин. – Я сделала запрос касательно мистера Томара в надежде приложить его результаты к документам для грядущего суда. Однако ответа из полиции не последовало. Мы также выяснили, что по ходу подачи жалобы мистер Томар ни разу лично не встречался ни с кем из сотрудников. Насколько нам известно, все сведения он прислал в письме, причем на конверте не значилось обратного адреса.

– Вы хотите сказать, что обвинитель воспользовался напечатанным на машинке письмом, не провел опрос свидетеля – и на этом основании осуществил арест? – Глаза Канги за толстыми стеклами очков недоверчиво расширились.

– В точности мы утверждать не можем, ваша честь, – созналась Первин, чувствуя прилив неуверенности. – Видите ли, в прокуратуру письмо Томара передал мистер Найджел Прескотт, советник и сотрудник имперской полиции. Мы просили показать нам оригинал письма с подписью, изначально нам отказали, но вчера я наконец-то получила копию. Изучив ее, я пришла к выводу, что письмо, скорее всего, написано не мистером Томаром. Судя по языку, его писал хорошо образованный англичанин.

– Возможно, этот Томар обучался в Англии, как вот вы или ваш отец, – заметил судья Канга. В голосе его зазвенели льдинки, и Первин вспомнила чьи-то слова, что генеральный прокурор начал свою карьеру поверенным, а образование получил в государственной юридической школе в Бомбее.

– Прошу вас ознакомиться с этими доказательствами, – вмешался Джамшеджи, доставая несколько листов бумаги. Первое – письмо за подписью «А.В. Томар», написанное на изысканном английском языке: вместо «айя» там говорится «няня», присутствуют обороты «присовокупляя к вышесказанному» и «имел продолжение». Штампа переводчика на письме нет, то есть подбор слов нельзя считать прихотью стороннего человека.

Канга прочитал письмо, совершенно не изменившись в лице. Потом разложил перед собой остальные документы, поправил очки. Был там написанный от руки документ на маратхи, другой, отпечатанный на машинке по-английски со штампом переводчика. Первин пояснила:

– Документ на маратхи – данные под присягой показания Падмы, служанки из дома инспектора Найджела Прескотта. Мы вчера сделали заверенный перевод.

Канга медленно ознакомился с документом, потом поднял глаза:

– Довольно запутанно. Это запись устных показаний?

Первин заволновалась и мысленно выдохнула от облегчения, когда Джамшеджи ответил недрогнувшим голосом:

– Да, ваша честь. Мы беседовали с Падмой у себя в конторе два дня назад. Суть ее данных под присягой показаний состоит в том, что мистер и миссис Прескотт долго расспрашивали ее о Сунанде и явно старались выведать подробности того, в какой именно день мисс Чавда пила травяной чай. А еще Падма, по ее утверждению, слышала, как мистер Прескотт говорит миссис Прескотт, что, если Сунанда назовет в суде имя наваба, он может попасть в тюрьму или лишиться имущества. По словам Падмы, мистер Прескотт говорил взволнованно и с большим чувством.

Канга ничего не ответил, и тогда Первин вытащила из портфеля очередной документ.

– А вот данные под присягой показания мистера Наримана Инджинира, метрдотеля из клуба «Рипон». Он видел, как Малькольм Стоув и Найджел Прескотт курили у входа в клуб и ссорились по поводу какого-то письма. Нариман запомнил, что Малькольм Стоув сказал Найджелу Прескотту: «Не выгорело. Зря ты старался».

– Загадочно, – заметил Канга, вглядываясь в документ. – И что именно это доказывает?

– Мы бы очень хотели видеть это письмо. Мы полагаем, что Стоув имел в виду письмо, которое мы вам показали ранее, якобы написанное Томаром. Возможно, мистер Стоув хотел сказать, что, по его мнению, Прескотту не следовало отправлять это письмо в прокуратуру.

– Но в показаниях мистера Инджинира нет ни слова о попытке изнасилования, как нет и имени Сунанды.

– Это связано с тем, что заговорщики беседовали между собой, у них не было нужды повторять то, что известно обоим. Как мне представляется, показания двух свидетелей нужно рассматривать в связи друг с другом. – Первин пыталась сдержать дрожь в голосе. – Мистер Прескотт полагал, что, если Сунанда под угрозой преследования за нелегальный аборт вслух назовет имя наваба в обмен на смягчение приговора… Ведь именно это инспектор Воган пообещал ей во время допроса в тюрьме.

– Вы хотите сказать, что Прескотт составил крайне хитроумный план, – произнес судья Канга. – И очень коварный.

Джамшеджи прокашлялся:

– Ваша честь, мы выяснили, что Прескотт планирует купить участок земли, чтобы после выхода на пенсию использовать его в коммерческих и личных целях. Он попросил мистера Стоува помочь ему провести подлинные границы между Британской Индией и княжествами. Прескотт предложил поручить эту задачу наивному молодому вице-президенту Королевского азиатского общества по имени Колин Сандрингем. Мисс Мистри взяла показания у мистера Сандрингема.

Первин следила, как взгляд генерального прокурора неспешно скользит по отпечатанному на машинке тексту, где раскрывались подробности оплаты, конфиденциальности, а также гневная реакция Прескотта на то, что на новой карте принадлежащая навабу территория только увеличилась.

– Сложно, – заметил генеральный прокурор, помолчав. – Теория правдоподобная, но ее необходимо доказать.

– Для этого перейдем к моему недавнему разговору с Мадлен Стоув, – вмешалась Первин, доставая еще одну бумагу. – В своих показаниях миссис Стоув пишет: она упомянула при миссис Прескотт, что была на приеме в доме наваба, где видела, как наваб поправляет одежду вскоре после того, как Парвеш Бхатия увез плачущую служанку и своих детей домой. Она заподозрила наваба в нападении либо на служанку, либо на детей. В любом случае она сильно встревожилась и поделилась своими страхами с другой дамой. – Первин смотрела, как Канга пробегает глазами документ, в надежде, что не позволила себе слишком многого. Если дело сейчас не закроют, окажется, что она дала в руки обвинителям веский аргумент в пользу того, что Сунанда все-таки сделала аборт.

Как будто почувствовав волнение дочери, Джамшеджи ободряюще кивнул. Когда Канга дочитал, Джамшеджи продолжил:

– Ваша честь, меня крайне удивило упоминание миссис Стоув о том, что Серена Прескотт заговорила с ней о возможности покупки через год-другой поместья в горах. Как вы видите из показаний, миссис Прескотт сказала миссис Стоув, что в распоряжении Бомбейского президентства скоро окажутся неиспользуемые земли в горной местности. По словам миссис Стоув, мистер Прескотт запросил перевод на службу в Бомбей, потому что хотел выстроить дружеские отношения с чиновниками из Бомбейского президентства.

Мистер Канга сохранял внешнюю невозмутимость, однако Первин видела его ноги под столом. Одной из них он шаркал, будто бы от досады. Что бы это могло означать?

Джамшеджи подхватил нить разговора. Подавшись вперед, он заговорил тихо и многозначительно:

– Малькольм Стоув присутствовал на приеме, на котором, как мы полагаем, наваб мог совершить нападение на нашу клиентку. Мы считаем, что Стоув упомянул о действиях наваба в разговоре с Прескоттом, не предполагая, что Прескотт использует эти сведения в рамках продуманной интриги по очернению наваба. Именно из-за этого, как нам представляется, между Стоувом и Прескоттом возникли разногласия, часть которых услышал официант из клуба «Рипон».

Первин с восхищением слушала, как тщательно ее отец подбирает слова, не выдавая ничего, что адвокату выдавать не положено. Три дня назад она уже объяснила Сунанде, что именно Кора произнесла слова, после которых подозрение пало на ее мужа. Сунанда дала согласие на то, чтобы про нападение на нее упомянули в разговоре с генеральным прокурором.

– Судья Канга, мне представляется неэтичным, что ни в чем не повинная женщина находится под следствием по неподсудному делу. Дело, как я это вижу, было инициировано с целью приобрести земельные участки. И мы прекрасно понимаем, что, если суд все-таки состоится, жизнь Сунанды будет испорчена окончательно, – произнесла Первин и, набравшись храбрости, посмотрела в суровое лицо генерального прокурора. – Если тот факт, что незамужняя женщина вступила в половую связь, будет предан огласке, она никогда не сможет получить достойную работу, от нее отвернутся родители и семья. Скорее всего, не найдется желающих взять ее замуж. А ей всего двадцать лет.

– Кроме того, суд над Сунандой Чавдой создаст опасный прецедент для бомбейской прокуратуры, – вступил в разговор Джамшеджи. – Собранные нами сведения говорят о том, что обвинитель дал ход делу, в котором очень много нарушений. Да и когда женщину судили за аборт, совершенный до начала шевеления плода? Обвинитель наверняка понимал, что дело это не соответствует стандартам правосудия, принятым в Бомбейском президентстве.

Канга молчал. Потом медленно собрал документы в такую же аккуратную стопочку, как и другие у него на столе.

Можно было подумать, что тем самым он отметает их аргументы. Он явно собирался заговорить – Первин затаила дыхание.

– Этичность данного судебного преследования мне предстоит обсудить с главным обвинителем – такова стандартная процедура, – произнес Канга веско. – А тем временем, пользуясь полномочиями, возложенными на меня Бомбейским президентством, я подписываю ордер на освобождение Сунанды Чавды, причем без залога. Вы говорите, она находится в участке Гамдеви?

– Да, именно! – выпалила Первин, чувствуя, что в глазах закипают слезы – ведь злоключения Сунанды почти завершились.

– Как вы наверняка уже поняли, у меня есть веский повод провести дознание. Статья 219 гласит, что гражданские служащие не имеют права из корыстных или злокозненных побуждений вмешиваться в судебный процесс на любой его стадии. Это серьезное преступление, наказуемое крупным штрафом и тюремным заключением сроком до семи лет.

Судья Канга встал, давая тем самым знак, что разговор окончен.

– Благодарю вас, – произнесла Первин. – От всей души.

– И я вам очень признателен, судья Канга, – добавил Джамшеджи, едва ли не подпрыгнув с кресла. – Кстати, нам обоим очень любопытно, слышали ли вы что-то о судьбе княгини Коры?

– Подозреваемой в покушении на убийство, – кивнул судья. – Как правило иностранцев, обвиненных в преступлениях, экстрадируют на родину. Все судебные процедуры будут проводиться там. Как вам известно по опыту, европейцы редко попадают в индийские тюрьмы.

– Да, там сидят наши соотечественники, – кивнула Первин, думая про Ганди: он отсидел три месяца – а впереди еще, возможно, годы. Однако у нее сложилось ощущение, что с таким генеральным прокурором сложнее будет доказать, что свобода слова и проведение мирных собраний являются подстрекательством к мятежу.

Мысли ее прервал стук в дверь.

– Входите, мы как раз закончили, – сказал Канга куда более непринужденным тоном.

– Простите, ваша честь. Мистер Прескотт настаивает, чтобы вы его приняли! – возвестил Клерк.

– Я на одну секунду. – Найджел Прескотт в щеголеватой полицейской форме переступил порог. При виде Первин и Джамшеджи улыбка его угасла.

Длинное лицо Канги будто бы вытянулось еще на несколько сантиметров.

– Мистер Прескотт, у нас существует официальный протокол: вы должны договариваться о встрече через моего секретаря.

– Я по делу из полиции – должен сообщить вам важные сведения. Подлинные факты, – добавил Прескотт, злобно глядя на Первин.

От этих слов сердце у Первин упало. Если он сейчас начнет лжесвидетельствовать в привычной своей убедительной манере, генеральный прокурор, возможно, поддастся его обаянию и отменит расследование дела о коррупции.

– Я вызову вас позднее, – холодно объявил Канга. – Всего хорошего, мистер Прескотт.

Первин бросила быстрый взгляд на отца. Она никогда еще не слышала, чтобы индиец говорил с британцем в таком тоне. Прескотт, похоже, тоже опешил, потому что на скулах у него вспыхнули два красных пятнышка. Он вроде бы собирался что-то добавить, но потом просто сжал губы и вышел.

Первин снова взглянула на отца, а он знаком попросил ее собрать документы, просмотренные генеральным прокурором. Однако, когда она потянулась к стопке, Канга накрыл ее рукой.

– Как вам известно, в прокуратуре могут отказаться от разбирательств по незакрытому делу, – сказал Канга. – Я бы хотел поделиться с главным обвинителем представленными вами свидетельскими показаниями. Можно?

– Безусловно. У нас есть заверенные копии, – сказал Джамшеджи, открывая портфель.

«Да, – подумала Первин. – Эти показания мы защитим. Любой ценой».

Она глубоко вздохнула и сказала:

– Ваша честь, я вам крайне признательна.

– Довольно благодарности. – Одарив ее теплой улыбкой, Канга добавил: – Не забывайте, что я был свидетелем того, что произошло в прошлую субботу на Балу юристов. Именно вы передали стрелка полиции. И, по всей видимости, спасли от пули многих людей, в том числе и мистера Прескотта.

Через два часа распоряжение генерального прокурора об освобождении из-под стражи Сунанды Чавды уже лежало на столе в полицейском участке Гамдеви, а Первин сидела и ждала.

– Как светло на улице! – воскликнула Сунанда, когда они переступили порог, и заслонила глаза ладонью.

– Да, но я заметила, что собираются тучи. – Первин внутренне усмехнулась, поняв, что почти в точности повторяет слова отца. – Когда мы в первый раз покинули участок Гамдеви, мы отлично перекусили в ресторане за углом. Повторим?

Сунанда покачала головой:

– Я так счастлива, что совсем не хочу есть. Нет места внутри.

– Тогда поехали домой. Все будут очень рады вас видеть.

Пока Первин дожидалась освобождения Сунанды, Джамшеджи вернулся домой и сообщил новости Камелии и Гите.

– Вы так добры, что снова согласились взять меня к себе. Надеюсь, я смогу помыться, прежде чем предстать перед всеми, – сказала Сунанда, скребя грязные волосы.

– Конечно! И нужно обработать ваши ожоги, – добавила Первин.

– А когда я вылечусь, мне лучше уехать в Гуджарат? – продолжала лепетать Сунанда. – Вот только я не знаю, возьмут ли меня обратно в семью.

– Мы можем стать вашей семьей, – предложила Первин. – А что до остального, поговорим в машине.

Армен широким жестом распахнул заднюю дверцу автомобиля.

– Добро пожаловать, Сунанда! Я вас поздравляю. И вас, разумеется, тоже, Первин-баи, с благополучным исходом дела.

Первин поблагодарила шофера. Закрытое дело – не такая громкая победа, как дело выигранное. Если бы она выиграла суд по обвинению в аборте, это обнажило бы двуличие закона по отношению к женщинам. Был бы создан прецедент.

Однако, чтобы суд состоялся, все аргументы Первин должны были быть озвучены барристером-мужчиной. И как бы это выглядело, если бы он повторял как попугай написанные ею слова? Вряд ли бы мужчине удалось без смущения рассуждать о женском цикле. Главное – клиентка спасена от участия в постыдном процессе и вновь обрела свободу.

Когда машина двинулась с места, Сунанда заговорила снова:

– Вы мне сказали, что у вас в доме новая няня. Вашей невестке она нравится больше предыдущей?

Первин коротко ответила, что Гюльназ все еще остается в доме родителей, а потом прибавила:

– Но Хуши у нас очень хорошо. И Хиба не торопится уходить.

Сунанда, прокашлявшись, робко произнесла:

– А вы слышали что-нибудь про Уму-бхабху и мотабхаи? Я очень боюсь, что они обвиняют меня в плохих поступках по отношению к сэру Дварканатху.

– Они знают, что это неправда, – успокоила Сунанду Первин, сжав ее руку. – Парвеш наконец-то предложил полицейским осмотреть бутылки со спиртным, и они выяснили, что в бренди был добавлен ацетат свинца. Бегум сама мне призналась, что это ее рук дело.

Сунанда громко ахнула:

– Та самая рыжеволосая мемсагиб, которая носит сари? Зачем она так ужасно поступила?

– Это длинная история, я по дороге не успею вам ее рассказать.

Первин очень хотелось поведать Сунанде то, что она услышала от Элис: что наваба больше не принимают в бомбейском обществе и он даже выставил виллу «Варанпур» на продажу. Может, в тюрьму его и не посадят, но его репутация погублена.

Но пока, чтобы потянуть время, Первин заговорила про Ошади – к той внезапно явились Парвеш и Ума: они специально приехали в Джуху, чтобы извиниться перед ней за увольнение. А потом попросили ее вернуться, предложив поднять жалование, и Ошади с радостью согласилась.

– Я была в Бхатия-Хаусе и обратила внимание, что Ошади помогает Мангале и ее детям собирать вещи – они уезжают в Лонавалу, – добавила Первин. – Мангала хвасталась, что ее дети будут учиться в лучших школах – они расположены в горах. А сама она будет жить поблизости, в семейном бунгало, вместе с мужем.

– Думаю, так всем будет лучше! – рассудила, выслушав, Сунанда. – А еще, пожалуйста, расскажите, как Ишан. И… мотабхаи.

Из этих слов Первин заключила, что Парвеш всегда будет занимать особое место в сердце Сунанды: он так и останется для нее старшим братом-защитником.

– Ишану гораздо лучше, он уже играет в саду, но, наверное, будет скучать по двоюродным. Настойчиво спрашивал, отдала ли я вам деньги, которые были у него на сохранении, – я обязательно отдам, если вы завтра съездите со мной в контору. А вот что касается будущего фабрики Бхатия, оно под большим вопросом. Парвеш-бхаи хочет передать склады больнице и, возможно, вообще перестанет заниматься камнем.

– А что он будет делать? И на что они будут жить? – тут же встревожилась Сунанда.

– Парвеш-бхаи сказал, что они с Умой подумывают продать часть своих земель в Гхаткопаре под строительство. А у меня к вам важный вопрос! После всего, что случилось, согласитесь ли вы вернуться на работу в Бхатия-Хаус?

Сунанда выдохнула от счастья:

– Это моя главная мечта! Ошади мне как мать.

Первин, очень довольная, снова сжала ее руку. Ума очень хотела, чтобы Сунанда вернулась, и собиралась поднять ей, как и Ошади, жалованье. Впрочем, пусть об этом Ума сама говорит с Сунандой.

Они въехали в Дадар и медленно катили по колонии; вот и улица, на которой живут Бэнкеры. Первин знала: родители захотят, чтобы она и дальше посещала Гюльназ. Но сейчас она подумала: «Зачем идти к Гюльназ так сразу? Пусть сначала начнется дождь. Дожди приносят большие перемены».

– Спасибо, что привезли меня обратно. Зря я от вас ушла, – сказала Сунанда, когда автомобиль остановился перед дуплексом. – Это очень хорошее место.

– Арре! – На руку Первин упала капля. – Заметили?

Первые капли летнего муссона падали с промежутком в несколько секунд. Они крепко, как мелкие камушки, ударялись об землю, и Первин вытянула руки, глядя на Сунанду, которая улыбалась все шире.

Две молодые женщины, чьи судьбы переплелись по воле случая, танцевали и кружились под дождем, делая вид, что им на десять лет меньше и что между ними нет никаких общественных преград.

Через несколько минут Первин заметила, что на пороге стоит Камелия, подставив первым каплям дождя пухлые ладошки Хуши. Потом появился и Джамшеджи – он спешил к Первин и Сунанде с большим черным зонтом.

– Говорил, что дождь будет! – крикнул он дочери. – А ты что, слушала?

Первин, смеясь, обхватила Сунанду за талию, небеса разверзлись, и девушки бросились в дом.