В одной из предыдущих глав я приводил отрывок из трудов ирландского историка Уильяма Эдварда Хартпола Леки, и этот фрагмент наглядно показывал, каким было господствовавшее некогда мнение о византийской цивилизации. Османская империя тоже не избежала дурной славы: в обоих случаях сложились мифы, основанные на искаженных сведениях об этих великих культурах и не позволявшие людям видеть их подлинную суть. Византийская цивилизация сводилась к бессмысленным, бесцельно усложненным церемониям и канонам, а Стамбул представлялся средоточием сладострастия и изнеженности, воплощением праздности, окутанной дымом кальяна, с дурманящими звуками музыки и непристойными танцами полуобнаженных одалисок.

В распространение этих предрассудков и ложных суждений о Византии и Османской империи внесла свой вклад популярная литература, но в еще большей степени — так называемая ориентальная живопись, которая вошла в моду в конце XIX века и вовлекла в свою орбиту несметное число художников, в том числе одаренных (например, упомянутого уже Энгра). Это течение в живописи ориентировалось на изображение причудливой восточной роскоши, оно пользовалось привилегией показывать европейскому зрителю смелые чувственные сцены и населять холсты обнаженными телами, скрывая дерзость и разнузданность под маской экзотики; к подобному маневру художники прибегали издавна, когда писали картины на библейские сюжеты и темы языческой мифологии.

_{Жан Огюст Доминик Энгр. «Большая одалиска». 1814. Лувр, Париж}

Эти эротические фантазии с налетом сказочности крутились, разумеется, вокруг гарема — места, которое считалось воплощением мужского господства над доступными женщинами, готовыми исполнить любой каприз своих повелителей.

В самодостаточном мире Топкапы, где имелось все, чтобы обеспечить потребности сообщества из нескольких тысяч человек, — столовые, больницы, мечети, хаммамы, медресе, залы для государственных совещаний, — гарем был особым пространством, и переступать его порог могли только султан, его жены и родственники.

Из-за мифологизации гарема и порожденных им фантазий некоторые туристы могут разочароваться там, поскольку они не способны проникнуть в суть, скрывающуюся под тривиальным обликом этого места. На взгляд неискушенного посетителя гарем — это лишь коридоры и комнаты, одни пышные, другие голые. Самый роскошный зал, разумеется, предназначался для султана: изысканное убранство, просторные диваны, великолепные предметы интерьера. Но есть в гареме совсем другие помещения — крошечные, тесные комнатки, похожие на кельи, в которых, кажется, можно задохнуться. А рядом — большие залы для торжественных приемов, сторожевые помещения, уборные.

Гарем производит впечатление места, чудом уцелевшего после стихийного бедствия — конец султаната и правда сравним со стихийным бедствием. В этих помещениях оживает прошлое — зримое, объемное, осязаемое, по крайней мере в просторах фантазии, — если только посетитель знает, чего ищет здесь и что хочет увидеть. Иными словами, если он помнит о событиях, которые разворачивались в этих покоях, комнатах и комнатушках, то он вполне может вдохнуть в них жизнь или хотя бы представить, какой была реальность того времени. Фантазия внимательного посетителя обладает несравнимо большей силой, чем посредственная открытка с ее многотиражной экзотикой.

В гареме жили жены и дочери султана, их свита, слуги, рабы и рабыни.

А распоряжалась здесь всем валиде-султан, то есть мать правящего султана, ее положение и роль при дворе были сравнимы с положением «королевы-матери» в Европе. Следующее место в османской иерархии занимала жена султана, родившая ему сына. Наложницы тоже пользовались уважением и обладали известным авторитетом, чуть ниже их по статусу находились одалиски и фаворитки — любовницы султана. Этот иерархичный женский мир вертелся вокруг двух функций: политико-династической и интимной, сводившейся к удовлетворению страстных желаний самого могущественного человека в империи, который притязал на звание «тени Бога на земле». Несомненно, важнее была первая функция — обеспечить государство наследником трона, который мог занять исключительно мужчина, поскольку власть в Османской империи — и не только там — имела патриархальную природу. Это может показаться абсурдным, но банально по практическим соображениям султан часто предпочитал наложниц своим законным женам. Дело в том, что наложницы были рабынями без имени и без прав, просто репродуктивными машинами, а вот жены обладали узаконенным статусом, и процесс производства наследников мог быть сопряжен с интересами рода, к которому жены принадлежали.

В мусульманстве, опиравшемся на Коран, считалось, что султан вправе иметь до четырех жен. Наложницы воспринимались как естественное явление — ими мог обзавестись не только султан, но и всякий состоятельный мужчина.

Нетрудно догадаться, как после веков существования такого уклада был встречен в обществе новый закон, введенный в 1917 году, — он предусматривал среди прочего возможность для жены вставить в брачный контракт пункт, запрещавший мужу брать других жен. Впрочем, за несоблюдение мужем этого условия на него не налагалось никаких санкций. Как бы то ни было, перед нами первая попытка наделить женщину более-менее значимыми правами в сфере брака. Но даже эта робкая попытка вызвала нарекания со стороны улемов[26]. Они возмутились, ведь «Коран и исламская традиция утверждают, что для обзаведения второй женой мужчина не обязан заручаться согласием первой». Социальный институт наложниц прекратил свое существование — по крайней мере, официально и лишь в городах — в 1926 году, когда молодая Турецкая республика переняла положения швейцарского гражданского кодекса, 151-я статья которого предписывала супругам хранить взаимную верность.

Гарем населяли порядка трехсот человек, главным образом женщин, и для соблюдения там порядка требовались правила. Они распределяли обязанности между обитателями гарема и обеспечивали функционирование всей этой системы. За дисциплиной в разных областях гаремной жизни следили специально назначенные люди, у каждого из которых была своя задача. Среди них — Госпожа цветов, Госпожа туник, Смотрительница бани, Казначейша, Чтица Корана, Хранительница кофе, Хранительница нарядов и прочие. Их распоряжения выполняли служанки — девушки, которых силой увезли с родины, как правило из Малой Азии (с Кавказа, из Грузии, Армении, Палестины), но зачастую попадались и уроженки средиземноморского побережья Италии; иногда случалось так, что их продавали в гарем жившие в нужде родители или посылали султану в качестве приятного подарка губернаторы провинций. Губернаторы проявляли разборчивость, готовя дар султану: это могла быть девушка особой красоты или та, чьи широкие бедра указывали на плодовитость, а также статная, выносливая кобыла. Орхан Памук пишет в своей автобиографии: «В жилах моей бабки текла черкесская кровь. Как известно, из черкесов происходили красивые, статные девушки, которыми долгие века пополнялся османский гарем».

_{Жан-Леон Жером. «Арабский рынок невольниц». 1866. Институт искусств Стерлинга и Франсин Кларк. Уильямстау, Массачусетс, США}

Иногда очередную кандидатку в гарем покупали на рынке рабов — вот излюбленный сюжет художников-ориенталистов, и их предпочтения вполне понятны, ведь тут красочно и колоритно все: пестрые торговые ряды, девушки, выставленные на продажу голыми или полуголыми, торговцы, воспевающие достоинства своего товара — высокую грудь, изгиб талии или крутые бедра, толпа покупателей и просто любопытных зевак. На знаменитой картине Жана-Леона Жерома под названием «Арабский рынок невольниц» изображен покупатель, который проверяет пальцами, насколько крепки зубы обнаженной девушки, словно перед ним кобыла.

Среди тех, кто следил за порядком в гареме, была Госпожа Хозяйка, в чьи обязанности входило встречать новеньких и давать им поручения на кухне, в саду или по поддержанию чистоты в помещениях.

Переступив порог гарема, девушки должны были забыть свою национальность, язык, религию и даже имя, которое заменялось новым, выбранным валиде-султан или ее заместительницей. Отныне они становились рабынями и обязаны были строго исполнять приказы — как самые ничтожные и мелкие, так и почитаемые за честь, а именно (если им повезет) удовлетворить султана, пустив в ход все свое искусство. За непослушание наказывали строго и жестоко, подчас даже смертной казнью.

Девушки, занимавшие в гареме самое низкое положение, ночевали в общих спальнях вдесятером и больше. Надзирательница требовала, чтобы в спальнях всю ночь горел свет: так старались не допустить лесбийских сношений. Утром первым долгом этих рабынь были уборка комнат и приведение в порядок постелей.

С постепенным повышением статуса счастливиц переселяли в более нарядные комнаты, убранство которых соответствовало рангу обитательниц гарема. Им в услужение давали рабынь, хотя сами они продолжали оставаться рабынями. Самых красивых или одаренных обучали искусству танца, поэзии или игры на музыкальных инструментах (в основном струнных) и непременно посвящали в секреты сладострастия. Даже будучи пленницами султана, самые удачливые из девушек вели довольно приятную и беззаботную жизнь — таковой она, по крайней мере, могла бы показаться неискушенному наблюдателю. После выполнения ежедневных обязанностей у невольниц оставалось много свободного времени на прихорашивание, сплетни и лесбийские утехи под завесой жаркого пара хаммама.

_{Годфри Неллер. «Леди Мэри Уортли-Монтегю». Около 1720. Йельский центр британского искусства, Нью-Хейвен, США}

Мы не располагаем источниками, где описывалось бы внутреннее пространство гарема, и все же о многом можем догадаться. Есть свидетельство бесстрашной англичанки, обладавшей удивительным даром слова, — путешественницы леди Мэри Уортли-Монтегю (1689–1762). Она отправилась в Константинополь вместе со своим мужем Эдвардом Уортли-Монтегю, когда того назначили послом Великобритании в Османской империи. В обширном эпистолярном произведении — «Письмах из турецкого посольства», полных бесценных тонких наблюдений и любопытных деталей, леди Мэри описала среди прочего турецкую баню тех лет.

Первое, что подметила там английская путешественница, — атмосфера чувственности и раскованности и полное отсутствие стеснения; около двухсот женщин, совершенно голых, как знатных, так и их служанок и рабынь, томно возлежали на диванах, покрытых коврами, и на разноцветных подушках, напрочь позабыв о стыдливости, пили чай или кофе, лакомились шербетом, предавались праздности, уставившись в пустоту, или делились пикантными подробностями и сплетнями про гарем, двор, своих мужей и любовников.

Когда бледная английская дама в амазонке появилась среди этих чувственных обнаженных тел, в хаммаме повисла тишина. Потом самая знатная из женщин предложила иностранной гостье сесть рядом с ней: скрытое под плотной одеждой тело оказалось бок о бок с наготой. Предоставляю слово главному действующему лицу этой сцены:

На мне было дорожное платье, амазонка, и конечно, они сочли меня чудачкой. Однако ни одна не выказала ни малейшего удивления и не проявила неуместного, развязного любопытства. Они приняли меня благожелательно и со всей возможной вежливостью. Ни при одном дворе Европы не ведут себя столь учтиво и любезно по отношению к иностранке. В бане было около двухсот женщин, и я не заметила ни кривых ухмылок, ни презрительных насмешек, не услышала злых перешептываний — а ведь всего этого предостаточно в нашем светском обществе, стоит лишь появиться там человеку, одетому не по моде. «Гюзель, пек гюзель», — повторяли мне тысячи раз, что означает: «Красавица, какая красавица». Диваны в первом ряду были покрыты роскошными узорчатыми коврами и усыпаны подушками — здесь сидели знатные дамы, а на диванах в следующем ряду — их рабыни, и между ними не существовало различий, все они были равны в своем естестве, иначе говоря, в своей природной наготе; они не прятали ни прелестей, ни несовершенств, и ни у одной из них не мелькнула на губах недобрая змеиная улыбка, ни одна не унизила себя порочным жестом. Их движения были исполнены той величавой грации, которой восхищался Мильтон в прародительнице рода человеческого. Многие из женщин обладали точеными фигурами, о каких не могли и мечтать Тициан или Гвидо Рени, их ослепительно белая кожа сияла, а единственным украшением им служили роскошные волосы, заплетенные в косы и украшенные жемчугами и лентами, — эти женщины являли собой совершенство. […] Их обнаженные тела поражали разнообразием форм, одни женщины беседовали, другие занимались рукоделием или пили кофе с шербетом, а многие беззаботно и расслабленно лежали на подушках, в то время как рабыни (очаровательные девушки семнадцати-восемнадцати лет) прелестным образом заплетали им волосы. […] Та, что казалась самой знатной, пригласила меня сесть рядом с собой и принялась раздевать для купания. Я смутилась и стала отказываться, но они настаивали, так что в конце концов мне пришлось расстегнуть платье и открыть грудь — это удовлетворило их, ведь они явно думали, будто я наглухо застегнута потому, что не в моих силах сбросить с себя этот наряд и только мой муж способен снять его. Уверяю тебя со всей искренностью, что во всем английском дворе, который я тем не менее считаю самым блестящим двором христианского мира, не сыщется столько красот, сколько я увидела в турецкой бане.

Знаменитая картина Энгра под названием «Турецкая баня» (1859–1863) на первый взгляд кажется точным переложением на язык живописи рассказа леди Монтегю. Примерно столетие разделяет ее эпистолярный отчет и ориентальное полотно Энгра, и, если приглядеться внимательнее, различие налицо. Благородно завуалированное восхищение англичанки XVIII века сменяется у Энгра нарочитым эротизмом, в его бане сгрудились два десятка женских тел, мелькают обнаженные ноги и руки, и даже живописное мастерство и виртуозность художника не компенсируют его безумной эротической одержимости. Кстати, говорят, что картина не случайно имеет круглую форму: такое композиционное решение объясняется тем, что Энгру пришлось оставить только голову от женской фигуры в нижней правой части полотна; изначальный вариант, где эта женщина была изображена целиком, оказался крайне неприличен.

Надо заметить, что для большинства молодых женщин гарем был сродни скорее тюрьме, чем дому. Они могли томиться там годами и ни разу не увидеть султана — хотя бы мельком, на короткое мгновение, стыдливо опустив глаза и прижавшись к стене, когда он проходил мимо. Султан мог на время одолжить свою одалиску особо важному гостю. На ум приходят современные «эскорт-модели».

Другие обитатели гарема — евнухи. Это были зрелые мужчины с темной или светлой кожей, частично или полностью оскопленные, причем, если мальчики подвергались кастрации после наступления пубертатного возраста, это была довольно рискованная операция в те времена, учитывая невысокий уровень развития медицины и нестерильные условия. Летальный исход был не редок. Евнухи делились на категории в зависимости от степени кастрации до или после наступления половой зрелости.

_{Теодор Леблан. Открытка с изображением евнуха-суданца из султанского дворца}

Этим кастратам (с удаленными тестикулами) уже с детства была присуща женственность манер и внешнего облика, а также, как утверждают, на редкость проницательный ум и высокая чувствительность. Многим евнухам удавалось добиться высокого положения при дворе и получить важные должности — этот феномен был известен еще в Византийской империи. Стражи гарема были темнокожими взрослыми мужчинами крепкого сложения и иногда даже сохраняли потенцию. В случае если кто-нибудь из обитательниц гарема забеременеет, виновника узнают по цвету кожи ребенка: именно поэтому выбирали темнокожих стражей.

Оскопление преследовало практические цели, но также являлось символическим жестом. Согласно мусульманской традиции, мужчина не имел права заглядывать в чужой гарем. Лишь евнухам, низведенным до уровня неполноценных мужчин, можно было поручить, ничем не рискуя, наблюдение за женским миром.

_{Сцена кастрации. Миниатюра XV века из рукописи средневекового врача Шерефеддина Сабунчоглу «Императорская хирургия». Национальная библиотека Франции}

В стражи гарема попадали, как правило, захваченные на войне пленные или мальчики, которых силой отобрали у родителей. Темнокожие евнухи происходили в основном из Египта, Абиссинии и Судана; светлокожие — из балканских стран и Венгрии. От них требовалось столь же безусловное послушание, как и от девушек гарема. Ночевали они в общих спальнях, и только у главного евнуха была достойная его положения комната. Иногда как раз главный евнух указывал валиде-султан на девушку, которая, как ему казалось, могла украсить гарем. Если валиде одобряла его выбор, девушку сразу брали в оборот, отправляли на осмотр к врачу и депилировали ей все тело, ведь она должна была предстать перед своим владыкой обнаженной и гладкой, как статуя. Если она попадала в число избранных, ее могли проводить в покои султана, где одна-единственная ночь зачастую определяла ее судьбу. Специальный чиновник аккуратно записывал имена девушек, разделявших с султаном ложе, и дату соития, чтобы в случае зачатия решить вопрос о легитимности ребенка.

Если беременность решали сохранить, будущая мать продвигалась вверх в иерархии гарема — или ее изгоняли. Судьба такой женщины зависела от многих обстоятельств: милости султана, династических соображений, благосклонности валиде-султан, полезных связей, которыми ей удалось обзавестись за время жизни в гареме, а также от зависти и наговоров других женщин. Все хронисты подчеркивают вечно царившую в гареме атмосферу интриг; на какие только ухищрения не пускались девушки, чтобы завоевать расположение главного евнуха, а через его посредство войти в доверие валиде-султан. Всю жизнь они выбивались из сил, пытаясь взобраться на ступеньку выше, чтобы освободиться от унизительных обязанностей, войти в число фавориток, стать чуть ближе к султану в надежде, что однажды он удостоит их ласковым взглядом. К той, которую позвали тешить султана, остальные питали жгучую зависть и нередко решались на месть, подчас жестокую: разного рода подлости, клевету, физическую агрессию, отравление. Возбуждать интерес султана, пусть даже временный, — задача отнюдь не из легких.

Гарем вместе с окружавшими его мифами исчез в 1908 году, когда Абдул-Хамид II был свергнут с трона. Движение младотурок, возникновение которого послужило предпосылкой перехода к республиканскому правлению, настояло на возвращении конституции 1876 года, с которой Абдул-Хамид, по сути, не считался. Британский историк Пол Гинсборг в своей блестящей книге «Семья в XX веке» писал: «В июле 1908 года Стамбул неожиданно стал свидетелем шествий ликующих людей — явления беспрецедентного в истории империи. Старые и молодые, бедняки и богачи, мусульмане и представители других конфессий — все торжествовали». В талантливом фильме итало-турецкого режиссера Ферзана Озпетека «Последний гарем» показана оборотная сторона этого ликования. Благодаря рассказу одной из главных героинь фильма, уже немолодой, мы понимаем, чем обернулось упразднение гаремов: их обитательницам, которые провели много лет в плену и не знали ничего о мире, внезапно вернули свободу, но они не могли взять в толк, что с этой свободой делать.

Хотя гарем был местом скорее мрачным и малоприятным, иногда там зарождалась подлинная любовь. Пожалуй, самая знаменитая история такой любви, превратившаяся в легенду, — это история Роксоланы и Сулеймана I, который заслужил от современников прозвище Великолепный, совсем как Лоренцо Медичи на западе.

В мусульманском мире Сулейман I (1494–1566) известен как Сулейман Кануни, что значит «Законодатель». При нем Османская империя достигла расцвета. Он славился как отважный военачальник и часто вступал в битву во главе устрашающего полчища своих янычар; вместе с тем Сулейман был мудрым законодателем, покровителем искусств и поэтом, о чем мы еще расскажем подробнее. Он погиб, когда ему минуло семьдесят лет, во время осады Сигетвара, что в Венгрии, в сентябре 1566 года, в ходе военной кампании против императора Максимилиана II Габсбурга.

Сулейман Великолепный похоронен в Стамбуле рядом со своей женой Роксоланой — их память хранят два мавзолея на территории мечети Сулеймание, названной в честь султана. Эти мавзолеи стоит посетить, и они заслуживают отдельного рассказа.

История Роксоланы, подобно судьбам многих невольниц султанского гарема, началась с похищения. В ней есть бесчисленные повороты, достойные авантюрного романа, и кажется, она насквозь выдумана, однако правдивость этой истории подтверждают документальные источники, предания, народные песни, исторические свидетельства и литературные произведения, благодаря которым — в разных вариациях — жизнь Роксоланы стала популярным сюжетом. В современную эпоху кинематограф охотно использовал эту заманчивую тему.

Приведу пару примеров (из множества имеющихся) разработки этой благодатной для искусства темы. Среди удивительных по красоте симфоний Франца Йозефа Гайдна есть одна — номер 63 в до-мажоре, — где вторая часть называется «Роксолана», — это стремительное, живое аллегретто. Изначально этот фрагмент был частью оперы Гайдна, написанной на либретто Шарля-Симона Фавара, под названием «Три султана, или Сулейман И» (1761). Но постановка не состоялась, и композитор перенес тему Роксоланы, доработав и отшлифовав ее, в симфонию.

Роксолана выступает одним из центральных персонажей либретто Анджело Анелли (1761–1820), которое тот сперва предназначал для неаполитанского композитора Луиджи Моски, а потом, в 1813 году, передал Джоаккино Россини — так родилась опера «Итальянка в Алжире». Ее сюжет использует канву жизни Роксоланы: девушку исключительной красоты отбивают у алжирских (или, если угодно, османских) пиратов и преподносят в качестве подарка алжирскому бею (константинопольскому султану), чтобы он пополнил ею свою коллекцию невольниц в гареме. В либретто Анелли счастливая развязка обусловлена каноном оперы-буффа, между тем как судьба исторической Роксоланы сложилась совсем иначе.

По наиболее достоверным сведениям Александра Анастасия Лисовская — таково настоящее имя Роксоланы — родилась в 1502 году в Рогатине, крупном городе на западе Украины, в землях, которые сперва были частью Галицко-Волынского княжества, а затем завоеваны польским королем Казимиром III. Возможно, Александра была дочерью православного священника; она родилась польской подданной, хотя есть и другая версия ее происхождения, согласно которой будущая жена османского султана — итальянская графиня Антониетта Фрипполи Суини, похищенная пиратами-варварами, а затем отбитая у них. Об ее прошлом ничего нельзя знать наверняка, и попытки доискаться до истины напрасны.

Но вот что мы знаем: Михалон Литвин, более известный под своим латинским именем Михало Литуанус, в первой половине XVI века служил послом Великого Княжества Литовского в Крымском ханстве. Он написал книгу «О нравах татар, литовцев и москвитян» (De moribus tartarorum, lituanorum et moscorum, 1548–1551), в которой утверждает: «Любимейшая жена нынешнего турецкого императора, мать перворожденного [сына] его, который будет править после него, похищена была из земли нашей»[27].

У Роксоланы — Роксы, или Рыжей, — были рыжие волосы и ослепительно белая кожа, что делало ее на редкость привлекательной. Судя по всему, еще подростком ее похитили татары, чтобы продать в рабство. Прежде чем оказаться при дворе султана, она прошла через разные руки. В гарем Сулеймана I она попала около 1520 года, то есть в возрасте примерно пятнадцати лет. Трудно сказать, чем она сразу же привлекла внимание великого султана — внешностью, умом или характером. Двадцатишестилетний Сулейман тогда только взошел на престол.

Благодаря своей жизнерадостности и доброму нраву девушка получила в гареме имя Хюррем, что означает «Веселая».

Бернардо Наваджеро, мудрый венецианский посол при дворе султана, рассказывает о последствиях сильного увлечения Сулеймана новой невольницей. Тогда его фавориткой была Махидевран, наложница татарского происхождения, носившая поэтическое имя Гюльбахар, что значит «Весенняя роза».

Махидевран родила султану сына, возможного наследника трона, и это придавало ей большой вес и авторитет в гареме. В своих мемуарах (1553) Наваджеро пишет:

Махидевран оскорбила Хюррем и разодрала ей лицо, волосы и платье. Спустя некоторое время Хюррем пригласили в покои султана. Однако Хюррем сказала, что не может в таком виде идти к повелителю. Тем не менее султан вызвал Хюррем и выслушал ее. Затем он позвал Махидевран, спросив, правду ли ему рассказала Хюррем. Махидевран сказала, что она главная женщина султана, другие наложницы должны подчиняться ей и что она еще плохо отомстила коварной Хюррем.

Разгневанный Сулейман прогнал Махидевран из дворца и отправил в ссылку вместе с сыном, шехзаде Мустафой. Айше Хафса валиде-султан, известная также как Айше Хатун, мать Сулеймана, попыталась урезонить сына и погасить конфликт, который грозил неприятными политическими последствиями. Однако султан не отменил своего решения о ссылке.

Теперь главной задачей Роксоланы было сохранить за собой статус любимой наложницы и остаться в первых рядах полчища женщин, населявших гарем. Другой венецианский посол, Пьетро Брагадин, в своем отчете приводит эпизод, который указывает на осмотрительность новой фаворитки, ее проницательность и решимость не сдавать позиций. Султану и его матери подарили двух русских рабынь, по-видимому, очень красивых. Узнав об этом, Хюррем потребовала, чтобы их удалили из дворца, поскольку опасалась конкуренции. Она добивалась своего с большим напором, даже неистово, и любой другой наложнице такое поведение наверняка стоило бы крупных неприятностей. Но Хюррем получила то, чего желала: одну из девушек отдали в услужение к валиде-султан, другая стала женой важного паши и была удалена из дворца.

Впрочем, на пути Роксоланы к власти и укреплению своего влияния стояло препятствие куда более значительное, чем две робкие русские девушки, пусть даже прелестные. Речь идет о великом визире Сулеймана — Ибрагим-паше. Он был не только главой правительства, но и другом султана, его ровесником. Они были неразлучны еще с отрочества, Сулейман очень дорожил своим визирем и клялся, что ни при каких обстоятельствах не казнит его, пока сидит на троне, — надо заметить, это серьезное обещание и оно многое говорит о том, какой была тогда атмосфера при дворе и насколько далеко простирались полномочия султана. Человек редкого ума, тонкий дипломат и прирожденный политик, Ибрагим построил себе дворец рядом с ипподромом — до того пышный, что вызвал зависть многих подданных султана (сейчас в этом дворце, частично перестроенном, находится Музей турецкого и исламского искусства).

Великий визирь полагал, что наследником трона должен стать Мустафа, сын Махидевран, первенец Сулеймана, и именно на почве престолонаследия произошло его столкновение с Роксоланой, у которой был свой взгляд на этот счет: Хюррем намеревалась передать власть четвертому из шестерых сыновей, которых она родила Сулейману (не все из них выжили), — Селиму. По наитию она дала мальчику то же имя, какое носил отец Сулеймана.

_{Художник круга Тициана. «Женский портрет». XVI век}

_{Возможно на картине изображена Хасеки Хюррем Султан, прозванная Роксоланой.}

Роксолана билась против Ибрагима, используя самое мощное и действенное оружие, какое было в ее распоряжении, — способность пробуждать в Сулеймане безудержную, сокрушающую все препятствия страсть. Расчет Роксоланы тонок, однако она рискует. Она говорит своему мужу и повелителю, что великий визирь готовит против него заговор. Возможно, у нее и правда были основания подозревать Ибрагима-пашу в предательстве, но, может быть, она просто подхватила слух, который ходит при дворе — а ведь любой двор всегда полнится слухами, — или же действовала наугад. Так или иначе «Веселая» Хюррем добивается устранения сперва великого визиря, а потом шехзаде Мустафы.

_{Неизвестный художник. «Портрет Сулеймана Великолепного». 1530. Музей истории искусства, Вена}

Но Сулейман связан клятвой, данной своему старому другу, вместе с которым он вырос. Раздираемый между любовью к женщине и верностью своему слову, он тоже вынужден пуститься на хитрость. Султан издает фетву[28], в которой приносит новую клятву, отменяющую клятву первоначальную. Несколько вечеров подряд Сулейман разделяет с Ибрагимом ужин и друзья ведут задушевные беседы. Есть предположение, что таким образом Сулейман оттягивал казнь визиря, предоставляя ему возможность спастись бегством за границу. Впрочем, вполне вероятно, что Ибрагим, прекрасно зная, какая участь ему уготована, все же решил остаться во дворце и ждать убийц, которым было приказано задушить его.

Этот эпизод характеризует Роксолану как опытную интриганку, усвоившую искусство жизни при дворе, умело пускающую в ход в нужный момент ласку, чувственность, властность, способную отстаивать свои интересы. Историки утверждают, что она занималась благотворительностью и внесла вклад в украшение облика города. Одна из самых замечательных построек, созданных по ее распоряжению, — знаменитый хаммам Хасеки Хюррем-султан («Хасеки» означает «фаворитка», это титул жен и наложниц османского султана) неподалеку от базилики Святой Софии. Он был построен по проекту талантливого турецкого архитектора (возможно, православного грека по происхождению) Мимара Синана (1489–1588), современника Микеланджело и Палладия, творца красивейших зданий. В ходе недавних реставрационных работ был в значительной степени восстановлен тот облик построек, какой они имели в XVI веке.

Смерть Роксоланы в 1558 году стала для Сулеймана тяжким ударом.

Согласно источникам, он несколько дней не отходил от постели умирающей жены. Одно из самых пронзительных его стихотворений написано как раз в память о ней:

_{В этой постройке XVI века располагался хаммам фаворитки султана}

Последнее желание Роксоланы исполнилось. Ее сын Селим взошел на трон в 1566 году, после смерти Сулеймана. Однако он был плохим государем, слабым и нерешительным, и быстро заработал прозвище Пьяница. В его правление флот Османской империи потерпел сокрушительное поражение от Священной лиги — коалиции католических государств — в битве при Лепанто (1571). При этой вести Селим словно обезумел: он приказал, чтобы истребили всех христиан Константинополя. Великий визирь Мехмед Соколлу-паша мудро отговорил султана от этого неразумного шага, который разъярил бы европейцев и, вероятно, имел бы катастрофические последствия для османов. Напрочь лишенный качеств, подобающих правителю, Селим не покидал гарема, предоставив своим наложницам и великому визирю принимать государственные решения. Это был очередной признак упадка империи, теперь уже очевидного. Историки усматривают причину упадка в том числе в упрямстве нежной, веселой Роксоланы, пленившей сердце и рассудок своего повелителя.