В Стамбуле 1920-х годов, рассказывает Пол Гинсборг в уже упомянутой выше книге «Семья в XX веке», «немусульманские диаспоры, прежде всего греки, армяне и евреи, традиционно составляли около трети населения города».
История константинопольских евреев, несомненно, драматична и непроста — так часто приходится говорить, когда речь заходит об этом народе. Она начинается в византийский период, когда королева Изабелла I Кастильская после падения исламского Гранадского эмирата (1492) решила освободить свои владения от всех иноверцев, то есть от мнимых, так называемых новых христиан, в прошлом мусульман и иудеев, морисков и марранов соответственно.
Эмилио Сала Франсес. «Испанские короли Фердинанд и Изабелла обнародуют Гранадский эдикт об изгнании иудеев из страны». 1889. Музей изящных искусств, Гранада
Королевский эдикт требовал, чтобы иудеи в течение четырех месяцев продали все и покинули Испанию.
В ту эпоху Османской империей правил султан Баязид II (1481–1512) по прозвищу Мудрый, сын Мехмеда II. Благодаря ему свыше двухсот тысяч сефардов (название этой этнической группы произошло от топонима «Сфарад», отождествляемого с Испанией) смогли спастись от преследований инквизиции: Баязид отправил им на помощь флотилию под командованием адмирала Кемаль-реиса. Сефардские евреи высадились в Марокко, в Алжире, Генуе, Марселе, Салониках. Более девяноста тысяч прибыли в Константинополь и там осели. Вскоре к ним добавились сицилийские евреи, которых постигла та же участь, что и сефардов, поскольку Сицилией распоряжались испанцы. Гостеприимство Баязида II спасло этот народ, и историки признают, что сефарды и итальянские евреи «отблагодарили» принявшую их Османскую империю, внеся ощутимый вклад в рост ее благополучия и в ее развитие во многих областях.
Последователь Паоло Веронезе.
«Портрет султана Баязида II». 1550. Баварские государственные собрания живописи
Спустя четыре века в Константинополе обосновались ашкеназы (название этой субэтнической группы происходит от семитского названия Германии — Ашкеназ): они бежали от погромов в России, а потом, с 1930-х годов, от преследований нацистов.
Сегодня в Стамбуле около двадцати тысяч евреев, в основном это сефарды, и большинство из них живет в квартале Балат, а руководит ими Хахам-баши — главный раввин Турции.
Итак, мы привели факты, скажем так, общего характера и из области статистики. Еврейский мир и диаспоры достойны отдельного рассказа, поскольку они особым образом вписываются в чужой этнический социум — об этом свидетельствуют многочисленные исследования. Благодаря нескольким примерам мы сможем лучше понять суть людей, событий и феноменов в еврейской среде Стамбула.
В 1852 году Теофиль Готье делает тонкие наблюдения о стамбульских евреях; его проза ярка и выразительна, ее даже можно было бы назвать экспрессионистской, однако этот эпитет возникнет в панораме европейского искусства лишь много десятилетий спустя.
Это странный квартал, его облик неповторим. Чем дальше углубляешься в него, тем более неказистыми, бедными и грязными становятся лачуги. Хмурые, неприветливые, исстрадавшиеся фасады расползались по швам, крошились, готовые вот-вот обратиться в тлен. Крыши, казалось, были покрыты лишаем, а стены больны проказой, струпья серой штукатурки отслаивались, словно с пораженной недугом, шелушащейся кожи. Грязные псы с кровоточащими ранами, похожие на скелеты, облепленные паразитами, изглоданные болью и обессилевшие от зуда, лежали в черной зловонной жиже. Вместо занавесок на окнах висела ветошь, сквозь которую на уровне морд наших лошадей были различимы люди с поразительно бледными, болезненными лицами цвета то ли воска, то ли лимона […], с ввалившимися, погасшими, безжизненными глазами, их взгляд был затравленным, и глаза эти на изжелта-бледных лицах казались темными углями, брошенными на сковороду с омлетом, — они медленно обратились на нас, а потом снова уткнулись в домашние дела.
Несколькими годами ранее Роберт Уолш, англиканский пастор ирландского происхождения, оставил заметки со своими впечатлениями от периода службы в английском посольстве Константинополя. Еврейский квартал под его пером предстает ничуть не в лучшем свете, чем у Готье.
Еврейский квартал, называемый Балатом, почти не переменился со времен греческой империи[30], когда красильщики тканей, кожевники и прочие ремесленники, глумясь над этой преследуемой расой, выплескивали помои и нечистоты перед дверьми ее представителей. Впрочем, евреев это не слишком задевало: нынешние турки гораздо терпимее христиан той эпохи, однако же обитатели квартала по-прежнему живут в грязи. […] Они не гнушаются никакой работы и ведут себя как униженные, как побитые псы, что неслучайно, учитывая то презрение, с каким к ним относились преследователи на протяжении веков.
Так пишет пастор Уолш; правда состоит в том, что до 1204 года, когда войска крестоносцев взяли Константинополь, условия жизни местных евреев были значительно лучше. Лишь после этого события почти всем им пришлось переселиться из Перы на западный берег Золотого Рога, чуть ниже линии земляных насыпей. Квартал, куда они перебрались, стал выраженно еврейским — и этот его облик сохраняется до сих пор — после 1492 года, когда сюда хлынули потоки сефардов, изгнанных из Испании.
Сегодня в Балате не осталось и следа от нищеты и убожества, так поражавших путешественников минувших веков. В квартале чувствуется дух штетла — этим словом на идиш обозначают маленькие еврейские поселения Восточной Европы. Говоря о стамбульском «духе штетла», я имею в виду мелкие магазинчики, облупившиеся фасады домов, качающиеся вывески на иврите и пару восхитительных булочных, каких в городе можно по пальцам перечесть, — на витринах выложен хлеб с румяной корочкой, только что из печи. Рядом с Балатом вдоль берега проходит шоссе, но стоит лишь свернуть с него в еврейский квартал и побродить по его улочкам, как вы перенесетесь в другой мир, где даже время течет иначе — создается ощущение, будто темп жизни замедлился, а ее ритм совсем не таков, как в остальных частях этого беспокойного города.
Еврейский квартал Балат
В заметках преподобного Уолша есть фрагмент, в котором он пишет о евреях Балата так: «Они были одеты по-восточному, в халаты и бабуши[31], на головах тюрбаны». Прочитав это описание, я сразу вспомнил фотографию, которую увидел много лет назад на стене элегантной квартиры в доме 63 по улице Монсо, в самом центре Парижа, в VIII округе. Историю этой квартиры и ее обитателей я уже рассказывал в своей книге про Париж; сейчас я вернусь к ней, дополнив ее подробностями, выясненными в Стамбуле.
Давайте на время покинем Балат и перенесемся в Париж, изменив свои координаты в пространстве и во времени, как это часто делают персонажи еврейской литературы. Квартира на улице Монсо принадлежала семье Камондо: представители именно этого рода изображены на фотографии, причем одеты они в точности так, как описывает преподобный Уолш. Происхождение этой странной фамилии — Камондо — не вполне ясно. Одна из самых правдоподобных версий заключается в том, что фамилия происходит от сочетания слов «Ка-Мондо», которое в венецианском диалекте (подобно Ка-Фоскари, Ка-д’Оро) означает «Дом мира», и «Ка» — здесь усеченная форма от casa, «дом». 63-й номер по улице Монсо, вне всяких сомнений, дом необычный; несколько лет назад он стал музеем — особенным. Войдя внутрь, вы оказываетесь в прошлом столетии, и к этому хронологическому сдвигу добавляется еще один: этот роскошный особняк строился по образцу Малого Трианона, который восходит к XVIII веку, и поэтому старомодным уже родился.
Бродя по комнатам, вы чувствуете себя затерянным в просторах времени — из-за расположения дома (он стоит возле парка Монсо, одного из красивейших в Париже), его архитектуры, внутреннего убранства, интерьера. Семья Камондо поселилась здесь, переехав в Париж из Стамбула.
Особняк Камондо строился архитектором Ренэ Сержаном по образцу Малого Трианона, восходит к XVIII веку, и поэтому старомодным уже родился
Уже в конце XVIII века следы этого семейства можно обнаружить в Блистательной Порте. Камондо были банкирами и, кроме того, крупными торговцами, посредниками между Востоком и Западом. Они торговали тканями, коврами, драгоценностями. Их главный рынок сбыта находился в Венеции, а через Венецию и Триест они поддерживали коммерческие связи с Австро-Венгерской империей. Когда обстановка в Стамбуле стала неблагоприятной для евреев, Хаим Камондо поспешил сесть вместе со всей своей семьей (около двенадцати человек) на венецианское судно и отплыл в столицу Адриатики. Из Светлейшей республики семья отправилась сначала в Триест, потом в Вену. Итак, Камондо перебрались из Стамбула в Вену — по роковому стечению обстоятельств они осели в столицах двух империй, которые сметет Первая мировая война. Их странствия продолжались два года; наконец в 1784-м, когда отношение к евреям в Стамбуле переменилось, Камондо вернулись, и им даже удалось вернуть часть имущества, конфискованного в момент их спешного отъезда.
Это лишь предыстория, введение, которое поможет нам понять, в какой семье и с каким наследием (окрыляющим и обременяющим одновременно) вырос основатель династии — Авраам Соломон Камондо (1781–1873). Именно с него и началась самая близкая к нашим дням и самая увлекательная часть истории этой семьи.
Авраам Камондо, подобно своим предкам, был крупным торговцем, но, кроме того, он был одним из приближенных советников султана. Он обладал немалым состоянием и властью, а в пятьдесят два года, после смерти своего брата Исаака, стал единственным владельцем банка «Исаак Камондо и К’». Авраам был настолько богат, что в середине XIX века считался самым состоятельным евреем из двухсот тысяч, населявших Блистательную Порту. Он владел не только банком, но и большим количеством недвижимости в престижных районах османской столицы. Словом, он процветал и семью Камондо называли в городе «Ротшильдами Востока». Такое прозвище было вполне заслуженно — взять хотя бы тот факт, что Авраам Камондо был одним из главных заимодателей султана во время Крымской войны (1853–1856), в которой столкнулись Россия, где тогда правил Александр II, и Блистательная Порта, поддержанная европейскими союзниками: Англией, Францией, Сардинским королевством. Это было жесточайшее противостояние, в чем мы убедимся в следующей главе. Блестящее свидетельство о нем оставил нам Лев Толстой — он участвовал в Крымской войне и описал ее в своих «Севастопольских рассказах».
Авраама, патриарха семьи Камондо, всегда называли в Стамбуле «итальянским евреем», а точнее — евреем венецианским. Эта привязка к Италии неслучайна, ведь Авраам снабжал деньгами Савойское герцогство в ходе войн за независимость, в результате которых Италия наконец смогла объединиться — это произошло в марте 1861 года. В 1865 году семья Камондо попросила и получила итальянское гражданство. Два года спустя Виктор Эммануил II пожаловал Аврааму Соломону титул графа, который передавался всем наследникам Камондо по мужской линии, — такой почести он удостоился за свой вклад в борьбу за независимость страны. В обстановке жесткой конкуренции, характерной для еврейской диаспоры, Камондо, подобно многим евреям итальянского происхождения, придерживались гибких и прогрессивных взглядов на еврейскую национальную идентичность, и эта их позиция сильно отличалась от более ограниченной и консервативной точки зрения ашкеназов. Разнообразие интересов Авраама Камондо толкало его исследовать мир, большой и многогранный, причем он не замыкался на стремлении к наживе, но стремился обогатить свой опыт и использовать возможности, которые открываются при преодолении политических и языковых барьеров. Такое видение мира сочеталось в нем со щедростью и терпимостью.
Влияние и авторитет семьи Камондо были огромны, это подтверждают факты — прежде всего, то обстоятельство, что Камондо стали рупором еврейских диаспор Османской империи, выразителями их мнений. В 1840 году благодаря усилиям Авраама Соломона султан Абдул-Меджид I приказал дать свободу преследуемым евреям Родоса.
В 1854 году Авраам Соломон выступает представителем австро-венгерских евреев на свадьбе молодого Франца Иосифа и Елизаветы фон Виттельсбах, больше известной как Сисси. В 1860-м Авраам основывает в Париже Всемирный еврейский союз. В те же 1860-е годы семья Камондо финансирует строительство Суэцкого канала. Я привожу эти примеры, чтобы дать вам понять, об обладателе какого состояния идет речь.
В восемьдесят лет и при поистине трагических обстоятельствах Аврааму Камондо представился случай убедиться, каким уважением он пользовался не только у сильных мира сего, но и среди простых людей. В течение 1866 года он потерял трех родственников. Сперва в Ницце умерла его тридцатилетняя племянница Ребекка, потом жена Клара, а спустя всего несколько недель — единственный сын Соломон Рафаэль, находившийся на пике зрелости.
Траурная процессия на похоронах Соломона Рафаэля была впечатляющей; среди скорбевших были раввины, православные священники и армянский епископ, звучали военные фанфары, толпа собралась огромная. Когда гроб провозили по порту, с кораблей, стоявших на якоре, раздались гудки, какие можно услышать только при чествовании монархов, и были спущены все паруса в знак почтения и скорби. Сокрушаясь о смерти сына, старый Авраам собственными глазами увидел, как почитают в городе семью Камондо.
Невольно задаешься вопросом, каким образом и за какие заслуги семье Камондо удалось в сравнительно короткое время скопить столь огромное состояние и заслужить уважение в обществе. Ответить на этот вопрос помогает исследование молодого ученого Дэвида Сабера, сделанное для Школы востоковедения и африканистики Лондонского университета, оно называется «Салоники. Феномены „Османской современности"». Сабер рассказывает о финансовом росте и укреплении позиций в области промышленности другой еврейской семьи — Аллатини, которая была родом из Ливорно и перебралась в Салоники (по-гречески Фессалоники), османский портовый город. Амбициозные Аллатини — еще один пример выходцев из среднего класса, стремившихся участвовать в политической, экономической и культурной жизни города. Они были представителями той буржуазии, которая хотела не только разбогатеть, но и влиять на изменения в обществе, а также по возможности задавать курс этих изменений. Дэвид Сабер рассказывает, какими тактическими приемами буржуазия добивалась этого. Первый из них — экономический прагматизм, то есть способность быстро определять в зависимости от сложившейся ситуации размер и область финансовых инвестиций и в случае необходимости вносить коррективы в принятые решения. Второй прием — выработка внутрисемейной стратегии обходных маневров в случае принятия государством ограничительных законов, в том числе об изъятии имущества. Третий — выход за узкие рамки местного раввината и налаживание связей со Всемирным еврейским союзом, основанным в Париже. Этот ход дал семье Аллатини возможность преодолеть территориальные ограничения и познакомиться с Камондо.
В 1873 году вместе с другими еврейскими семьями — Модиано и Мизраки — Аллатини вошли в число основателей клуба в Салониках, где собирались наиболее видные представители коммерческого и финансового мира города, а также европейские консулы и советники, османские чиновники и государственные деятели. В атмосфере космополитизма клуб стал местом, где влиятельные люди, имевшие политический вес, устанавливали контакты с теми, кто направлял экономику страны. Власти империи благосклонно относились к деятельности клуба, которая способствовала модернизации османского общества. Камондо, Аллатини и подобные им семьи, сохраняя верность своим диаспорам, в то же время вели себя как преданные подданные султана, желавшие процветания империи.
Проходят годы. Внуки Авраама Соломона Камондо, — Авраам и Ниссим, взявшие управление делами в свои руки, решают переехать вместе с семьями в Париж и продолжать бизнес там. Французская столица становится в то время одним из главных мировых центров не только культуры, но и финансов и промышленности. Семья Камондо успела укорениться на берегах Босфора, но, прислушавшись к зову будущего, нашла свое место на берегах Сены. Итак, в 1869 году Камондо обосновываются в Париже, полные решимости начать новую жизнь и приступить к новым проектам. Вместе с ними в столицу Франции переезжает и Авраам Соломон, достигший почтенного возраста восьмидесяти восьми лет. Он не знает ни слова по-французски, прах дорогих ему людей и все воспоминания, накопленные за долгую жизнь, остались в Константинополе; но из близких родственников у него теперь есть только внуки, и грусти одиночества он предпочитает чужую страну и чужой язык.
Молодые Авраам и Ниссим — братья и почти ровесники, разница в возрасте у них всего один год; по жестокому стечению обстоятельств они умрут в один год, в 1889-м. После них останутся Исаак и Моисей, оба — единственные дети в семье, с разницей в возрасте в девять лет, двоюродные братья, которых все считали родными. С рассказом о них наша история подходит к концу.
Авраам и Ниссим Камондо.
Константинополь. 1868
Франция оказалась совсем не похожа на Землю обетованную, а Париж — на новый Иерусалим. С одной стороны, государственные учреждения поддерживали евреев, но с другой — общественное мнение о них было отнюдь не лестным, и даже если люди не проявляли к ним открытой неприязни, то все равно относились недоброжелательно и с подозрением. В 1894 году такое отношение к евреям отразилось в знаменитой социальной драме — деле Дрейфуса. Капитана Альфреда Дрейфуса, еврея, обвинили в шпионаже в пользу Германской империи. По большому счету, это была проба сил, попытка антисемитов, каких насчитывалось особенно много среди правых, католиков, националистов и антипарламентариев, потеснить евреев из сферы общественной жизни Франции. Еврейским происхождением Дрейфуса объясняется фальсификация доказательств его вины: недобросовестный анализ почерка и предъявление суду откровенно фальшивых документов. На восстановление истины потребуются годы, а также энергичное участие передовой образованной части общества, которой подал пример Эмиль Золя своей знаменитой статьей «Я обвиняю», опубликованной в январе 1898 года. Лишь в 1906-м, после долгого тюремного заключения в крайне тяжелых условиях на острове Дьявола, капитан Дрейфус был реабилитирован и затем в качестве компенсации за несправедливость награжден орденом Почетного легиона.
Из двух наследников семьи Камондо вести дела выпало Исааку, старшему (он родится в 1851 году); Моисей поначалу сторонился финансовых дел. Однако Исаак не стал продолжателем рода: во-первых, он никогда не был женат, предпочитая браку общество балерин из Оперного театра и своей «официальной» любовницы, родившей от него двоих детей — впрочем, они не годились в наследники (буржуазная мораль и семейное законодательство того времени считали этих отпрысков незаконными). Во-вторых, хотя Исаак и вел дела банка, по-настоящему его интересовало совсем другое — коллекционирование произведений искусства, живопись и даже сочинение музыки. Этот разброс интересов навлекает на него приговор в дилетантстве, и талант его сомнителен.
Пьер Огюст Ренуар. «Портрет Ирен Казн д'Анвер» или «Маленькая Ирен». 1880. Фонд Бюрле, Цюрих
Картина была украдена нацистами в июле 1941 года и обнаружена Ирен Камондо летом 1946 года на выставке, посвященной французским шедеврам, найденным в Германии.
Моисей, в отличие от брата, женился, но брак не уберег его от проблем и страданий, пусть совсем иных, чем те, что выпали на долю Исаака. Женой Моисея становится Ирен Казн д’Анвер, на двенадцать лет моложе него. Их свадьба происходит в синагоге на улице де ла Виктуар: Ирен — девятнадцать лет, а Моисею — тридцать один. Разница в возрасте не казалась бы столь значительной, если бы у невесты был другой нрав. Но Ирен темпераментна, страстна, шумна, жизнерадостна, и ее веселье граничит с фривольностью; Моисей, напротив, выглядит старше своего возраста, по досадной случайности он остался без глаза, да и волосы его успели сильно поредеть, и, главное, характер у него задумчивый, молчаливый, замкнутый, на его лице можно редко увидеть улыбку. Через год после свадьбы у супругов рождается сын Ниссим, а в 1894-м — дочь Беатрис. Однако даже дети не способны скрепить семейный союз, — брак Моисея и Ирен трещит по швам. Ни для кого не секрет, что у Ирен много любовников, об этом судачат все, и Моисей, разумеется, замечает, что стоит ему появиться на людях, как окружающие обмениваются красноречивыми взглядами и сразу обрывают оживленные разговоры. Ему тяжело слыть рогоносцем, но он ничего не может тут поделать, единственным выходом из положения мог бы стать развод, однако Моисей не решается на этот роковой шаг. Развода просит Ирен. В череде своих мимолетных интриг Ирен, как ей кажется, находит настоящую любовь — итальянского донжуана, красавца без гроша в кармане, графа Карло Сампьери. Непрочный брак с Моисеем продлился десять лет, в 1901 году Ирен получает развод, переходит в католичество, венчается в соборе со своим ненаглядным итальянцем и этим совершает тройное предательство: по отношению к Камондо, к предкам и к иудаизму. Скандал разражается неслыханный, родители лишают Ирен наследства, суд оставляет детей под опекой Моисея.
Боль и унижение Моисея невыносимы. Он продолжает вести финансовые дела и управлять семейным банком, в чем ему помогают ловкие служащие, нанятые в Париже и в Константинополе, а также участвует в светской жизни — словом, пытается жить. Желание и силы жить ему дает в первую очередь сын Ниссим, именно на него Моисей изливает всю свою безмерную любовь, на какую способны робкие, застенчивые люди, склонные к меланхолии, — а Моисей как раз таков. И еще у него есть мечта: дом, похожий на особняки эпохи Старого режима, главным образом XVIII столетия, века Просвещения, когда Франция проторила для всего мира путь к современному светскому обществу и демократии.
Такой дом вполне можно построить на клочке земли на улице Монсо — там, где находится парк, принадлежавший некогда герцогу Шартрскому. Особняк, мечту о котором лелеет Моисей, отличается от зданий XIX столетия. Наследнику Камондо нужен дом, где можно будет воссоздать особую, неповторимую атмосферу, ставшую колыбелью для современной европейской цивилизации.
Ниссим и Моисей де Камондо в саду особняка в 1916 году, во время отпуска. Музей Ниссима де Камондо
В 1912 году архитектор Рене Сержан приступает к делу и почти полностью сносит прежнее здание. Моисей обсуждает с ним каждую деталь — не только план дома, но и расположение мебели в комнатах, гравюры, картины, качество и количество ковров. Разбить сад поручено знаменитому ландшафтному мастеру Ашилю Дюшену. В 1914 году, незадолго до неминуемой катастрофы Первой мировой войны, особняк готов и принимает под свою крышу троих Камондо — патриарха рода и его детей, Ниссима и Беатрис, — не считая слуг. Исполнение мечты Моисея отчасти утолило боль, которую ему приходилось терпеть: от постоянной борьбы, от разочарований, несбывшихся надежд, провалившихся планов, злых пересудов, предательств. Но радость оказалась недолгой. 1 августа объявили всеобщую мобилизацию и Ниссим уехал на фронт как лейтенант артиллерии только что созданных воздушно-десантных войск.
О Первой мировой войне написано много, литература и кино обнажают ее ужас и показывают окопную правду — дни ожидания атаки, проведенные в грязи, экскрементах и крови. Роберт Музиль в своем романе «Человек без свойств» пишет, что с высоты солдаты напоминали «вшей, забившихся в шов на подкладке». Как знать, может быть, Ниссиму де Камондо тоже казалось так, когда он летел над окопами за штурвалом самолета эскадрильи MF 33. Если обратиться к французской литературе, на ум приходит парадоксальная фигура Габриэля Шевалье, автора сатирического романа «Клош-мерль». Его художественное свидетельство о войне — одно из самых пронзительных. Название книги говорит само за себя: «Страх». С хлесткой правдивостью и трезвостью беспристрастного наблюдателя Шевалье передает читателю почти физическое ощущение ужаса, смятения, отчаяния.
Эти три сильных переживания — ужас, смятение, отчаяние — я назвал неслучайно. Ведь именно их должен был испытать Моисей де Камондо осенью 1917 года, когда после долгого отсутствия вестей о любимом сыне он наконец узнал, что Ниссим погиб в бою в небе над Лентре, в департаменте Мёрт и Мозель. Это известие подкосило его. Без преувеличения, в небе над восточной границей Франции вместе с сыном умерла частица его самого. 12 октября состоялись похороны — в той же синагоге на улице де ла Виктуар. Произносились надлежащие молитвы, слышались искренние, добрые слова о юноше, который погиб в двадцать пять лет, скорбящие проявляли участие к отцу и сочувствовали ему, по щекам текли слезы. Ничто, однако, не могло облегчить горе человека, который не только дарил сыну всю свою любовь, но и возлагал на него надежды, видя в нем продолжателя семейной традиции, зародившейся столетия тому назад.
Дочь Моисея Беатрис, бывшая замужем за Леоном Рейнахом, разводится и принимает католичество, Ниссим мертв, большой дом на улице Монсо пуст и кажется Моисею необитаемым, а он, как и многие евреи, придает огромное значение продолжению рода. Ему невыносима мысль о том, что со смертью его единственного сына род Камондо угаснет. В долгие часы одиночества Моисея посещают воспоминания о тех, кого уже нет в живых: о его деде Соломоне, о родителях, о дяде Аврааме и тете Регине, о двоюродном брате Исааке, о сыне Ниссиме. Женщина, бывшая его женой, не умерла, но она недосягаема, а недосягаемость, пожалуй, хуже смерти. Моисей не чувствует дочерней любви со стороны Беатрис, которая толком не навещает его и, кажется, находится где-то совсем далеко, как и ее дети Фанни и Бертран, родившиеся в браке. Тем не менее прекрасный особняк на улице Монсо должен жить — в этом патриарх рода Камондо уверен, хотя ни он, ни кто-либо еще в тот момент не подозревают, какие трагедии ждут Францию, да и всю Европу, и евреев. Дом должен сохраниться таким, какой он есть, и Моисей хочет, чтобы он стал вместилищем его желаний, устремлений, воплощенных замыслов, грез.
Составляя завещание, он решает передать дом в ведение Музея декоративных искусств — с условием, что особняк сохранит свой изначальный облик, в интерьере и отделке ничего не будет изменено. «Завещая государству свой дом вместе с содержащейся в нем коллекцией произведений искусства, я прошу оставить в неприкосновенности это дорогое моему сердцу творение, созданное по образцу лучших построек XVIII века».
Ни к чему нельзя прикасаться, по весне сад должен быть в цвету, а дом пусть напоминает не музей, но семейный очаг, приветливый остров благополучия; переступив порог, посетитель должен быть уверен, что ему навстречу вот-вот выйдет старый Моисей и спросит, зачем гость пожаловал. Хозяин, которого в последние годы жизни подтачивали тоска и безысходность одиночества, хотел оставить после себя дом, не напоминающий о смерти, но дышащий жизнью, — здесь можно почувствовать юношеский пыл окрыленного Ниссима и заразительную радость ветреной Беатрис и увидеть самого Моисея, уже старика, который любуется своими детьми, стоя наверху лестницы, в надежде, что те сберегут традиции рода Камондо и его славное имя, завершат то, что их отец не довел до конца. Просьба Моисея была исполнена. Когда вы войдете в дом на улице Монсо, вам покажется, будто это уютный частный особняк, который время хранит в неприкосновенности вот уже около века.
Моисей де Камондо умер в середине дня 14 ноября 1935 года (18 хешвана 5696-го), «насыщенный днями», как сказано в Книге Иова. Ему было семьдесят пять лет, и последние из них он прожил, неся на плечах тяжкое бремя тысячелетней тоски. Смерть избавила его от страшного опыта еще одной войны, которая через несколько лет вспыхнет в Европе. В 1942 году Беатрис, хоть она и стала католичкой, вместе с ее дочерью Фанни отправили в лагерь Драней — последний этап перед депортацией. В следующем году арестовали бывшего мужа Беатрис, Леона Рейнаха, и их сына Бертрана, скрывавшихся в Испании. 17 ноября 1943 года тысячу двести евреев депортировали в Освенцим; среди них были Леон, Бертран и Фанни — все трое умерли через несколько месяцев. 17 марта 1944 года еще одним конвоем была отправлена в нацистский лагерь Беатрис де Камондо, и 4 января 1945-го она умерла там.
А дом остался, и остался семейный склеп на кладбище Монмартр (авеню Кордье, аллея Израильтян). Это скромное сооружение, увенчанное Скрижалями Завета. Если посмотреть сквозь мутное от времени стекло узкой дверцы, можно различить надписи на стенах. Под именами Ниссима, Беатрис, Леона, Фанни и Бертрана выгравировано: «Погибшие за Францию».
Лестница Камондо в Галате (ныне район Каракёй), соединяющая улицы Войвода (Банкалар) и Банкер, была построена в 1860 году
Это парижская глава истории семьи Камондо. А началась история в Стамбуле, где Камондо, прежде чем отправиться в Европу и переоблачиться в строгие фраки, носили тюрбаны, халаты и бабуши с загнутыми носами. В Стамбуле о них ходят легенды и, главное, есть места, сохранившие память о семье.
Один из подарков, которые они преподнесли городу, — лестница, носящая их имя. Она так и называется — лестница Камондо. Если подняться пешком на холм, где раскинулся Бейоглу, и пойти по направлению к Галатской башне, можно срезать путь как раз по этой лестнице — прихотливо изогнутой, выполненной в стиле, напоминающем европейский ар-нуво, что закономерно, ведь она была спроектирована и построена в 1880-е годы. Анри Картье-Брессон запечатлел ее на своей знаменитой фотографии. Поднявшись по лестнице Камондо, вы очутитесь на улице Банкалар (дословно «Банковской улице»), которая долгое время была финансовой артерией Османской империи. Раньше здесь располагались банки, в том числе Центральный банк, и страховые компании, пока постепенно не сменили адреса. Впрочем, даже сегодня улица Банкалар сохраняет облик делового центра города и, по большому счету, не слишком отличается от подобных центров в Европе — эта часть Стамбула слегка напоминает Лондон, и сюда редко заходят туристы, хотя Банкалар представляет интерес не только в историческом смысле.
Неве-Шалом — единственная действующая ашкеназская синагога в Стамбуле, открытая для посещений и молитв
Многие ценные объекты семья Камондо передала Музею турецких евреев Стамбула, который не так давно был снова открыт для посещений в синагоге Неве-Шалом (на улице Бююк Хендек).
Есть еще одно место, где оживают воспоминания о семье Камондо и отчетливо проступают повороты ее судьбы и ее амбиции. Я имею в виду семейный особняк, построенный в конце XIX века. Он стоит на возвышении в районе Пера-Бейоглу, неподалеку от отеля «Пера Палас». Это красивый дом с увитым плющом фасадом, ладный и высокий. Его история затейлива. После того как Камондо перебрались в Париж, дом долгое время пустовал, пока наконец предприимчивый стамбульский архитектор, у которого также была мастерская в Нью-Йорке, не выкупил его. Он полностью отреставрировал особняк и превратил его в отель «Адахан». Это удивительное место: интерьер кажется безыскусным и простым, но на самом деле он на редкость изыскан; приверженность такому стилю — визитная карточка некоторых архитекторов и дизайнеров. Бар и ресторан, расположенные на террасе верхнего этажа, удивительно просторны, оттуда открывается вид на бухту Золотой Рог, столь же ошеломляющий, как с Галатской башни.
Камондо с их деловой хваткой наверняка оценили бы по достоинству эту очередную метаморфозу своего старинного величественного дома.